Он посмотрел на шкаф. Я тоже повернул голову. Створки были закрыты.

— Причём, Сергей даже не знал, что именно надеется найти.

Сергей Петрович нахмурился.

— Я знал, зачем пришёл, — сказал он.

— Зачем — знал.

Сергей Петрович поморщился.

— Хорошо, — согласился он. — Я не знал, что именно найду.

Он повернулся ко мне.

— Мне нужен был хоть один след. Упоминание нашей матери. Нашей семьи. Денег. Причина, по которой Михаилу моя мать платила столько лет. Любая запись, после которой можно было бы перестать гадать.

Он замолчал, потом добавил:

— Я рассчитывал понять что мне нужно, когда это увижу.

Илларион Петрович устало откинулся на спинку стула.

— Сегодня утром он приехал ко мне. Признался. Показал счета. Рассказал всё, что сейчас услышали вы. Мы говорили долго.

— Достаточно долго, — заметил Сергей Петрович.

Илларион Петрович посмотрел на него.

— Я по-прежнему не считаю твои выводы доказанными, брат.

Сергей Петрович промолчал. Илларион Петрович наклонился вперёд и теперь смотрел только на меня.

— Но мне нужны ответы, Алексей Николаевич. Сергей увидел то, что увидел. Деньги существовали. Их выплачивали много лет. После смерти нашей матери выплаты прекратились. Я не знаю почему.

Он выдержал небольшую паузу.

— Поэтому спрошу прямо. Михаил Андреевич не оставил ли вам бумаг, где упоминались бы Неретинские? Наша семья? Наша мать? Вам вообще встречалось среди его дел хоть что-нибудь, что могло бы объяснить эти выплаты?

Я посмотрел на разложенные передо мной листы. Сегодня через мои руки прошли счета, расписки, старые записки, документы на дом, бумаги типографии.

— Нет, — ответил я. — Ничего подобного я не видел.

Илларион Петрович опустил голову. Сергей Петрович продолжал смотреть на меня. Я уже собирался сказать, что дважды перебрал кабинет, когда вспомнил…

— Хотя…

Оба князя сразу напряглись.

Я поднялся и произнёс:

— Подождите минуту.

В коридоре было прохладнее. Стук пресса здесь звучал громче. Я дошёл до памятной полки. Два толстых тома стояли на прежнем месте. Я раздвинул их. Связка писем лежала у самой стены. Вытащил её. Лента немного примялась, бумаги остались аккуратно сложены.

На верхнем листе пыли не было. Я провёл пальцем по соседнему переплёту. Тоже чисто. Прасковья Ивановна исправно протирала полку и книги. Связку оставляла там, куда я её сунул при первом знакомстве с Хлудовым.

Я поправил тома и вернулся в кабинет. Оба брата посмотрели на бумаги в моей руке. Илларион Петрович подался вперёд. Я положил связку перед ним.

— Это я нашёл среди бумаг Михаила Андреевича в первый вечер. Не это ли вы ищете?

Илларион Петрович протянул руку и взял верхний конверт. Вынул из него письмо. Пробежал глазами по первым строкам. Потом поднёс бумагу ближе к глазам. Лицо у него изменилось. Сергей Петрович сразу это заметил и тоже наклонился к столу. Илларион Петрович ещё раз посмотрел на верхнюю строку.

— Это мамин почерк, — сказал он.

Я накрыл связку писем ладонью.

Спросил:

— Вы уверены?

Илларион Петрович поднял глаза.

— Да.

— Совершенно?

Он снова посмотрел на лист.

— Алексей Николаевич, я много раз видел её записки. Ошибки быть не может.

Я убрал руку.

— Тогда хорошо.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

— Я прочёл только начало первого письма, — сказал я. — Несколько строк. Дальше читать не стал.

Илларион Петрович держал бумагу обеими руками.

— Почему? — спросил он.

— Решил, что это личная переписка Михаила Андреевича. Усомнился, что имею ли право читать дальше.

Я посмотрел сначала на Сергея Петровича, потом на Иллариона Петровича.

— Поэтому и переспросил. Не хотелось бы без необходимости говорить о возможной связи Михаила Андреевича с… женщиной.

Сергей Петрович медленно выпрямился. Илларион Петрович снова прочёл первые строки. Потом аккуратно положил лист поверх остальных бумаг. Читать дальше он не стал. Несколько секунд рассматривал стопку конвертов.

— Алексей Николаевич, — произнёс он, — позволите мне забрать её?

— Конечно, — ответил я.

Он взял бумаги. Сергей Петрович следил за ним. Потом перевёл взгляд на меня. Илларион Петрович взял перчатки.

— Я…

Он замолчал, повернул голову: в передней послышался голос Сабурова. Говорил поручик громко. Прасковья Ивановна ответила. Через несколько секунд шаги приблизились к кабинету.

Дверь открылась, и поручик появился на пороге. Сначала он посмотрел на меня. Потом увидел Сергея Петровича, перевёл взгляд на Иллариона Петровича и задержал взгляд на связке писем в его руках.

Поздоровался и спросил:

— Я не помешал?

Илларион Петрович поднялся.

— Мы уже уходим, Николай Аркадьевич.

Сабуров посторонился. Сергей Петрович тоже встал. Илларион Петрович надел перчатки. Князья простились и вышли. Унесли письма. Я слышал их шаги в коридоре. Потом открылась входная дверь. Прозвучал голос Прасковьи Ивановны. Дверь закрылась. Сабуров ещё секунду смотрел в коридор, потом повернулся ко мне.

— В ресторан? — спросил он.

Я ответил:

— С удовольствием.

Сабуров уже окончательно завладел вниманием сидевших за столом офицеров к тому времени, когда я в третий раз наполнил бокал. За ужином нас собралось восемь человек. Большинство были офицерами из его полка, ещё двоих я видел раньше, но имён не запомнил. В ресторане стоял такой шум, что разговаривать вполголоса давно перестали. За соседним столом спорили о лошадях, дальше несколько человек пытались петь, каждый в своей тональности. Официанты протискивались между стульями с блюдами и бутылками. На нашем столе теснились тарелки, рюмки, графины, две пустые бутылки из-под вина и третья, к которой Сабуров относился уже с заметно большим вниманием, чем к еде.

Сомов сидел по другую сторону стола от меня. Гитару он положил на колено и время от времени перебирал струны, пока остальные разговаривали. Петь ему пока не давали. Главный номер вечера исполнял Сабуров.

— … И тут надо понимать одну вещь, господа. Алексей Николаевич пять лет прожил в Америке. Пять лет — срок достаточный, чтобы человек приобрёл некоторые привычки. Мы с вами услышим ночью шум в доме и что сделаем? Позовём слугу. Зажжём свечу. Посмотрим, не упал ли шкаф. А там, в Америке, всё устроено иначе. Если среди ночи кто-нибудь полез к вам в окно, долго рассуждать уже поздно.

Сабуров сидел боком к столу, одной рукой держал рюмку, второй показывал, где именно находилось воображаемое окно.

— Ветров просыпается, — сообщил он. — Слышит шум. Входит в кабинет и видит грабителя. Нормальный человек в эту минуту хотя бы спросил бы, что происходит. Алексей Николаевич вопросов задавать не стал. Грабитель в окно. Ветров хватает томагавк и идёт за ним.

— Идёт? — протянул поручик с рыжими усами.

— Бежит, разумеется, — ответил Сабуров. — Я для ясности рассказываю.

За столом засмеялись.

Сомов тронул две струны и опустил лицо к гитаре.

— А во дворе, — продолжал Сабуров, — ещё двое. Один у стены. Второй возле ворот. Видимо, караулили товарища. И вот представьте их положение. Ночь. Они ждут своего человека. Вместо него из окна вылетает хозяин дома. Босой. С томагавком. Я бы уже здесь задумался, стоит ли продолжать знакомство.

Офицер напротив меня вполне серьёзно посмотрел на мои руки. Я занялся отбивной. Сабуров продолжал рассказывать. Его и через два стола было бы слышно, поэтому следить за рассказом особенно не требовалось.

Разговор с князьями Неретинскими из моей головы пока не уходил. Я слушал голос Сабурова, но думал о другом: Сергей Петрович видел мать с Михаилом Андреевичем. Они держались за руки. Михаил сердился и позволял себе разговаривать с княгиней дерзко. Одной этой сцены для выводов было мало.

Вместе с регулярными выплатами она становилась понятнее. Михаилу Андреевичу платили много лет. За что? После смерти княгини выплаты прекратились. Это будто бы подтверждало: какая-то связь между Михаилом Андреевичем и княгиней, похоже, действительно была. Любовники? Я отрезал ещё кусок мяса.