До сих пор мы с ним жили вполне мирно. Он занимался своими делами, я своими, и вопрос о том, кто в этом доме главный, благоразумно оставался открытым. Нынешней ночью кот, похоже, решил пересмотреть наши отношения в одностороннем порядке.

Я намочил край полотенца водой из кувшина и вытер кровь. Холодная вода окончательно прогнала сон. В спальне ещё держалось печное тепло и пахло воском. Из приоткрытой двери тянуло прохладой. Там послышался слабый звук. Я прислушался. Кажется… мяукнул кот.

Несколько секунд я ждал. Звук больше не повторился. Может быть, мне вообще почудилось. Я положил полотенце возле таза. Раз уж меня разбудили, то стоило посмотреть, чем кот занят. В типографии хватало бумаги, чернильниц и прочих вещей, которые гораздо лучше чувствовали себя на столах, чем на полу.

Пол оказался холодным. Я невольно поджал пальцы и пошёл осторожнее. Света от одной свечи хватало на несколько шагов. Дальше коридор терялся в темноте. От жилых комнат ещё шло тепло, а впереди, со стороны типографии, тянуло прохладой. Пахло сухой бумагой, деревом и въевшейся в помещение печатной краской. Днём среди разговоров, шагов и стука пресса я этих запахов почти не замечал. Теперь дом опустел, и они чувствовались особенно ясно.

Кота в коридоре не было. Или он удачно прятался. Я пошёл к типографии, время от времени поглядывая себе под ноги. До этой ночи кот исправно пользовался отведённым ему местом и «мокрых» сюрпризов мне не устраивал. С другой стороны, будить меня когтями он тоже раньше не пробовал. Испытывать босой ногой, какие ещё новые привычки появились у него за ночь, желания не было.

В доме стояла обычная ночная тишина. Под ногами изредка поскрипывали доски. В стене потрескивало дерево. Снаружи ветер шуршал ветвями. Совсем близко раздался тихий стук, и я остановился. Через несколько секунд стук повторился. Похоже, ветер раскачивал плохо закреплённую створку. Я двинулся дальше. Но сердце не успокоилось.

При свете свечи знакомый коридор выглядел совсем иначе. Огонёк выхватывал из темноты дверь, кусок стены, половицу под ногами; всё остальное исчезало. Я продолжал смотреть под ноги. Заметил свет впереди, когда до кабинета оставалось совсем немного. Из-под двери пробивалась жёлтая полоса. Я остановился.

«Прасковья Ивановна пришла пораньше?» Мысль показалась вполне разумной. Потом я взглянул на ближайшее окно. За стеклом было темно. Я нахмурился. Который вообще час?

На улице стояла глубокая ночь. Ни следов рассвета, ни первых утренних звуков. Если Прасковья Ивановна и решила сегодня поразить меня усердием, то выбрала для этого несколько чрезмерный способ.

Я пошёл к кабинету. Чем ближе подходил, тем отчётливее становился запах горящего масла. Теперь я уже понимал, что свет даёт не свеча: за дверью горела лампа. Это мне понравилось ещё меньше. Я подошёл к двери и взялся за ручку. Петли скрипнули.

Стоявший в кабинете у письменного стола человек резко обернулся. Из распахнутого окна потянуло холодным воздухом. Пламя моей свечи метнулось в сторону и погасло. Фитиль ещё несколько мгновений тлел, щекоча нос запахом горелого воска. Я так и стоял в дверях. Мужчина возле стола тоже замер.

На нём был тёмный плащ с капюшоном. Лампа стояла на столе рядом с ним. Её свет падал на руки и на переднюю часть плаща — лицо оставалось в тени. Я различал подбородок и нижнюю часть щеки. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. За это время я рассмотрел кабинет.

Окно было распахнуто настежь. Оттуда тянуло холодом, и лежавший возле лампы лист шевелился от сквозняка. Дверцы шкафа у стены были открыты. На полках оставались пустые промежутки. Книги, папки и бумаги валялись на полу. Стул отодвинули почти к середине комнаты. Возле него лежала раскрытая папка. У стены, среди вынутых из шкафа вещей, я увидел томагавк.

Сердце пропустило удар. Я сорвался с места. Хлопнула оконная створка. Под босой ногой хрустнул картон папки. Я перепрыгнул через книги, добрался до стены и нагнулся. Рукоять томагавка легла в ладонь. Мужчина сошёл с места: бросился к окну.

Я развернулся и кинулся следом. Он выиграл несколько шагов, а кабинет после его поисков превратился в полосу препятствий. Я обогнул разбросанные книги, задел голенью отодвинутый стул и едва удержался на ногах. Стул с грохотом опрокинулся.

Мужчина взялся за раму. Он перебрался через подоконник, спустил ноги наружу и исчез. Сапог стукнул о стену, затем со двора донёсся звук приземления. Я подбежал к окну.

Ночной воздух обжёг лицо. Свет лампы доходил только до земли под окном. Дальше двор тонул в темноте, однако у стены я ещё различал убегавшего человека. Я ухватился свободной рукой за раму, поставил босую ногу на подоконник и прыгнул вниз.

Колени отозвались тупым гулом. Я увидел тёмный плащ, мелькнувший между стеной и сараем, рванул за ним. После тёплого кабинета ночной воздух ударил в лицо. Я вдохнул слишком резко, закашлялся на ходу. Во дворе было почти темно; фигура впереди то исчезала, то снова проступала на фоне серого неба.

Впереди глухо стучали сапоги. Фора у него приличная. Сейчас главное — не потерять.

Плащ мелькнул у выхода со двора и исчез. Я выскочил на улицу.

Здесь было просторнее и чуть светлее. Фонари стояли редко, каждый освещал небольшой кусок дороги. Под первым беглец появился снова (тёмная фигура в капюшоне), через несколько шагов растворился во мраке. Я рванул за ним.

Мимо потянулись заборы, тёмные фасады, закрытые ставни. Свет из одинокого окна лёг поперёк дороги и скользнул под ногами. Пахнуло дымом из остывающей трубы. Я пробежал светлое пятно — впереди снова мелькнул плащ.

Навстречу шёл мужчина в картузе. Беглец обогнул его, почти не сбавляя скорости. Мужчина обернулся ему вслед, а потом увидел меня и метнулся к забору. Пришлось взять левее. Пока обегал его, плащ исчез.

Я вскинул голову. Вот он. Под следующим фонарём. На этот раз ближе. Я ускорился.

Сердце колотилось, удары отдавались в висках. Дышать приходилось ртом. Холодный воздух не бодрил — сушил горло. Томагавк оттягивал правую руку, рубаха хлопала по ногам.

Фонарь остался за спиной. Снова темнота, заборы, редкие окна. Собственные похожие на шлепки шаги гремели в ушах, и сквозь них пробивался стук сапог впереди.

Навстречу проехал пустой извозчик. Беглец первым добежал до него, метнулся влево и на мгновение пропал за экипажем.

Я взял правее. Колесо прошло совсем рядом. Лошадь вскинула голову, шарахнулась; звякнула сбруя, кучер натянул вожжи.

Услышал:

— Эй!..

Я уже был за экипажем.

— Куда?

Я не обернулся.

Впереди темно. Только пустая улица и следующий фонарь. На мгновение внутри неприятно ухнуло.

Потом справа мелькнул плащ. Есть. Я рванул следом.

Крик кучера затих за спиной, стук колёс тоже. Остались мои шаги, дыхание — и стук сапог впереди. Теперь он слышался отчётливее.

Я ещё не догнал его, но прежней форы уже не было. Под следующим фонарём беглец появился раньше меня; пересёк свет, ушёл в темноту. Я добежал туда — всё ещё видел его впереди.

Он оглянулся через плечо. Тень от капюшона скрыла лицо. Он сразу прибавил скорость. Я тоже.

Несколько секунд мы бежали так: он впереди, я за ним, и расстояние между нами будто застыло. Воздух со свистом проходил через горло. Сердце уже не билось отдельными толчками — просто колотилось в груди и в висках. Справа промелькнул переулок, оттуда потянуло сыростью. За забором залаяла собака.

Беглец всё ещё был впереди. Но не уходил. Я поднажал.

Под следующим фонарём он оказался ближе. Я скривил губы. Другое дело.

У перекрёстка дорогу переходили мужчины, двое. Беглец проскочил перед ними. Они остановились посреди улицы, посмотрели ему вслед.

— С дороги! — рявкнул я.

Взмахнул томагавком. Мужчины отпрянули в стороны, я проскочил между ними. Не спускал глаз с мелькавшего впереди плаща.

За перекрёстком улица пошла под уклон. Бежать стало легче. Ноги сами поймали темп, дыхание подстроилось под шаги. Свет фонаря скользнул по стене дома, блеснул в стекле окна и остался позади.