Она закрыла верхнюю тетрадь.

— Хорошо. Прочтите.

— Всю?

— Вы хотели узнать, чем я занимаюсь.

— Я не ожидал, что ответ потребует нескольких вечеров.

— Можете отказаться.

— После сегодняшних вопросов это будет выглядеть как признание, что мне интереснее будущая жена, чем её настоящее занятие.

— Я не употребляла слов «будущая жена».

— Зато достаточно внимательно следили, как употребляю их я.

Анфиса слегка улыбнулась.

— Так вы прочтёте?

— Прочту.

— И скажете, где потеряли смысл.

— Боюсь, полей может не хватить.

— Возьмите отдельную бумагу.

— Где объяснение требуется раньше, где вывод не следует из приведённого, где читатель не понимает, почему подробность важна?

— Да.

— Ошибки в датах и старых изданиях я не найду.

— От вас этого не требуется.

— Тогда мы правильно разделили обязанности. Вы знаете книги. Я знаю, где человек перестаёт слушать.

— Читать.

— В данном случае — читать.

Она перевязала тетради лентой. Узел получился аккуратным и плоским, в отличие от моих упражнений с упаковкой мокасин. Потом передвинула рукопись на мою сторону стола.

Я положил ладонь на верхнюю обложку. По объёму чтение выглядело серьёзнее некоторых платных курсов, которые в прежней жизни обещали полностью изменить человека за три недели. Анфиса обещаний не давала. Она только требовала внимания.

— Когда вернуть? — спросил я.

— Когда прочтёте.

— Опасный срок. Некоторые книги при таких условиях остаются у знакомых до конца дружбы.

— Мы ещё не решили, друзья ли мы.

— Значит, рукопись поможет установить.

— Или помешает.

— Это тоже результат.

Парамон Ильич вернулся в гостиную. Он посмотрел на перевязанные тетради передо мной, затем на дочь.

— Что это?

— Моя работа о старых книгах, папенька. Алексей Николаевич прочтёт.

Хлудов перевёл взгляд на толщину рукописи.

— Зачем?

— Я попросила.

Такой ответ он понимал хуже просьбы о деньгах, но оспаривать не стал.

— Каталог забираете? — спросил он.

— Мне он понадобится завтра.

— Вот здесь, — Хлудов открыл книгу на отмеченной странице, — имя всё-таки нужно крупнее. Если человек известен.

— Записал.

— И цена рядом с товаром, а не внизу.

— Это тоже.

Он закрыл каталог и подвинул его ко мне. Я положил рукопись сверху. Вместе они образовали стопку, которую снова пришлось держать двумя руками.

Анфиса проводила меня до двери гостиной.

— Алексей Николаевич.

— Слушаю.

— Не хвалите то, чего не поняли.

— А то, что пойму?

— Сначала задайте вопрос.

— Это значительно увеличит срок чтения.

— Вы сами сказали, что хороший вопрос тоже результат.

— Начинаю сожалеть, что сообщил вам столько полезных мыслей.

— Я предупреждала: у меня хорошая память.

Я поклонился и взял книги. Американский каталог лежал снизу, рукопись Анфисы — сверху. Каталог я уже показывал работникам и Хлудову, объяснял по нему свободные поля, заголовки и цену. С рукописью подобная уверенность не годилась. Её предстояло действительно прочесть.

Обратная дорога заняла больше времени, чем путь к Хлудовым. Каталог и рукопись приходилось удерживать обеими руками, поэтому на каждом повороте я сначала спасал верхнюю тетрадь, потом нижнюю книгу и лишь после этого заботился о собственном равновесии. Извозчик дважды оглядывался, словно ожидал, что пассажир, добровольно нагрузившийся таким количеством бумаги в воскресенье, должен либо принадлежать к учёному сословию, либо быть наказан за какой-нибудь проступок.

К дому я подъехал под вечер. Двор стоял пустой, дверь типографии была заперта. После рабочих дней тишина в мастерской ощущалась особенно ясно: не звенели литеры, не двигался пресс, Климов не объяснял кому-нибудь разницу между возможным и обещанным. За стеной находилась вся моя деловая жизнь, но воскресный порядок позволял ей хотя бы один вечер обойтись без хозяина.

Я внёс книги в кабинет и положил их на стол. Американский каталог сразу занял привычное место возле чернильницы. Рукопись Анфисы осталась сверху, перевязанная узкой лентой. При свете одной свечи тетради выглядели ещё толще, чем в гостиной Хлудовых.

Я развязал ленту и поднял первую страницу. Почерк был красивый, поля — заполнены пометками, между строк стояли небольшие вставки. Уже по первым листам было видно, что Анфиса не просто переписала сведения из отцовской описи. Она сравнивала записи, отмечала сомнения, возвращалась к прежним выводам и исправляла их. Для чтения требовались время, внимание и хотя бы минимальное знакомство с предметом. Из трёх условий у меня имелось только первое, да и то в ограниченном количестве.

Завтра открывалась мастерская. Нужно было поговорить с Климовым о двух вариантах образцов и решить, кому из прежних заказчиков Михаила следует нанести первый визит, чтобы показать работникам своё рвение. Если начать чтение рукописи сейчас, я либо просижу над ней половину ночи, либо прочту несколько страниц и утром буду помнить только то, что на полях встречалось много вопросов.

Я снова перевязал тетради.

— До вас очередь тоже дойдёт, Анфиса Парамоновна, — сказал я.

Рукопись не выразила сомнения. В отличие от автора, она вообще оказалась удобным собеседником.

Я открыл нижний ящик письменного стола. В нём лежали чистые листы, несколько пустых папок и сложенный список вопросов о приемлемом браке. Список я передвинул глубже, рукопись положил сверху, чтобы не пришлось разыскивать её под счетами и хозяйственными записями. Лента не позволяла листам разойтись. Я закрыл ящик и проверил, свободно ли он выдвигается. Теперь на столе остался только каталог. Его я тоже убрал, но уже на полку: завтра он мог понадобиться в конторе. Вечер всё ещё был свободен.

Я достал из шкафа дневниковые тетради Алексея. Записи в каждой начинались без объяснений, обрывались на половине мысли, продолжались через несколько недель с именем, уже не нуждавшимся для автора в представлении. Почерк менялся от страницы к странице: в одних местах буквы стояли раздельно, в других строка превращалась в длинное движение пера, где слово можно было угадать лишь по соседним словам.

Морская вода добавила собственную редакцию. Края листов покоробились, несколько страниц слиплись, чернила местами расплылись. На одной стороне слово сохранялось целиком, на другой от него оставались первая буква и хвост последней. Алексей, вероятно, и без воды не предполагал, что однажды посторонний человек станет восстанавливать его жизнь по наклону пера и расстоянию между кляксами.

Я выбрал тетрадь, которую уже разбирал прежде. В ней находились записи, сделанные во времена отъезда из России. Именно отсюда я узнал о смерти родителей, продаже дома, земли и остального имущества. Несколько страниц между понятными фрагментами до сих пор оставались почти неразобранными.

Я положил рядом чистый лист и разделил его на две части. Слева записывал то, что удавалось прочесть буквально. Справа — нормальными словами, без сокращений и оборванных окончаний. Такой порядок не превращал меня в специалиста по старому почерку, зато не позволял через час принять собственную догадку за авторскую фразу.

Первые строки не дали ничего полезного. Алексей перечислял дорожные расходы, упоминал человека только по фамилии и жаловался на задержку каких-то бумаг. Фамилия уже встречалась раньше, но без пояснения. Я перенёс её на отдельный лист повторяющихся имён и продолжил.

Следующая страница была повреждена сильнее. Верхний угол размок и высох складкой, две строки слились. Пришлось держать лист под углом к свече и разбирать каждую букву отдельно. Несколько слов я прочитал неверно, зачеркнул и начал снова. Постепенно фраза сложилась.

Речь шла о родителях. Алексей называл себя поздним ребёнком. Он писал, что отец и мать обзавелись ребёнком уже не в молодости. Точных лет он не указал. Даты их рождения в этой записи тоже не было. Я перенёс первый факт на чистый лист: «Алексей считал себя поздним ребёнком».