В этот миг Румянцев на высоте понял: перелом настал.

— Вся линия — вперёд! — загремел голос молодого полководца. — Барабанщики, бейте наступление! Апшеронцы, стой! Повернуть ружья! В штыки, ребята, за матушку-государыню!

Русские полки, только что отступавшие, остановились как один человек. Словно распрямившаяся стальная пружина, зелёные шеренги с яростным ревом «Ура!» бросились назад, на растерявшегося врага. Одновременно с холмов ударили картечью все шестьдесят русских орудий, выкашивая ряды прусского второго эшелона, пытавшегося развернуться на помощь гибнущему авангарду.

И в этот критический момент, когда прусская пехота начала сбиваться в кучи, но ещё возможна была их контратака, со стороны западной дороги послышался новый, нарастающий конский гул.

Курляндцы.

Князь Дмитрий Энвенар привел своё ополчение в самый разгар сражения. Восемьсот свежих, яростных всадников под началом старого воина-альва и его старшего сына ударили во фланг кавалерии Зейдлица, не успевшей войти в прорыв. Остзейские бароны врубились в прусских кирасир с яростью людей, защищавших свою землю.

— Пруссия сломалась! — закричал кто-то в штабе Фридриха.

Это было правдой. Окружённые с трёх сторон, прижатые к болотам реки Иецавы, непобедимые полки прусского короля дрогнули. Сначала побежали штеттинцы, затем смешались гренадеры Магдебурга. Кавалерия Зейдлица, разорванная на части атакой курляндцев, начала беспорядочно откатываться к лесу, топча собственную пехоту.

Фридрих на холме стоял совершенно один. Ветер срывал с него плащ, но король не двигался, глядя на то, как его цветная, вымуштрованная армия превращается в бегущую толпу.

— Сир! Уходите! — Винтерфельд силой схватил коня монарха под уздцы. — Русские гусары обходят высоту! Надо спасать армию! Отступать к Мемелю!

Фридрих судорожно глотнул холодный воздух, в котором пахло гарью и позором. Он взглянул на поле битвы в последний раз: там, среди клубов дыма, тёмно-зелёные всадники дорубали остатки его гренадер, а над полем реяли знамёна русских полков.

— Проклятая девка… — прошептал монарх, дёрнув поводья. — Проклятый род…

Прусский король развернул коня и помчался на запад, уносясь прочь от своей первой, сокрушительной и позорной катастрофы.

К вечеру стрельба смолкла.

Над равниной у Иецавы опустился густой, сырой туман, скрывая под своим саваном тысячи павших в синих и зелёных кафтанах. Прусская армия была разбита наголову, потеряв всю артиллерию, обозы и более трети личного состава пленными и убитыми. Многим удалось унести ноги. Левальд пытался навести порядок среди спешно отступающих частей. Получалось не всегда.

Хуже было то, что Левальд…потерял короля и Винтерфельда. Там, где к отступающим частям должен был выехать Фридрих, внезапно появились курляндские ополченцы. Короля спасло лишь то, что под ним и его немногочисленным окружением лошади были свежее, чем у остзейцев. Но соединиться с войском ему попросту не дали…

…Посреди поля, возле сбитого вражеского штандарта, стоял вороной жеребец.

Раннэиль медленно очистила клинок от крови и грязи и вложила меч в ножны. Руки её дрожали, дыхание вырывалось со свистом, а лицо было белым, как первый снег. Каменная плита в груди снова навалилась со всей беспощадной силой, разрывая сердце на куски.

Рядом стояла другая лошадь, седло которой пустовало. Всадница лежала на земле — глядя в серое, темнеющее, мокрое небо остановившимся взглядом. Но лицо её было притом почти счастливым… Одна шальная пуля — и не стало верной Лиассэ. Её душа уже воссоединилась с душою погибшего двадцать лет назад супруга.

Раннэиль покачнулась в седле. А затем небо и земля поменялись для неё местами…

«Я скоро, сердце моё… скоро… осталось совсем немного…»

Она уже ничего не видела и не слышала, когда двое драгун — альв Илвар и человек Данила Зуев — быстро спешились и подхватили её на руки.

— Жива, дышит! — воскликнул Илвар, бросив лишь один взгляд на побелевшее как снег лицо Раннэиль. — Раны, крови нет — видать недуг свалил… Ну, брат, мигом государыню в лазарет!

21

Весть о разгроме и бегстве прусской армии из Курляндии накрыла Европу в тот самый миг, когда в Санкт-Петербурге праздновали Пасху.

В Версале Людовик XV, получив донесение тайной службы, демонстративно пригласил на утренний куртаг русского посла и при всём дворе провозгласил здравицу в честь «дорогого зятя и брата, императора Петра Петровича». Франция поняла: ставить на Пруссию больше нельзя, победоносный русский медведь стал хозяином северного баланса.

В Стокгольме королева Елизавета Петровна отсалютовала победе брата двадцатью одним пушечным залпом с кораблей шведского флота, окончательно диктуя поверженному Лондону условия вольной балтийской навигации.

В Вене Мария-Терезия испытала прилив такого яростного, мстительного восторга, что велела отслужить благодарственный молебен в соборе Святого Стефана: прусский наглец получил по зубам так, как не получал ещё никогда! Впрочем, от мысли вернуть Силезию эрцгерцогиня не отказалась, решив немедленно отправить в Петербург новые тайные предложения о союзе. Посему предложение семейства Варбургов можно было смело отклонять. Спешно собранных налогов на первое время империи хватит, а там и торговля наладится, и с Россией можно будет договориться, и шведы могут в обмен на союз поделиться английской добычей.

А в Кёнигсберге…

В Кёнигсбергском замке королева Наталья Петровна сидела во главе ландтага, принимая присягу на верность от последних колеблющихся восточнопрусских баронов. Весть о конфузии Фридриха в Курляндии поставила крест на любых попытках Берлина вернуть мятежную провинцию силой. Восточная Пруссия окончательно объявила себя нейтральным королевством под покровительством русской короны, оставив незадачливого Фридриха лишь с титулом курфюрста Бранденбургского.

Новость о разгроме «потсдамского капрала» ещё только добиралась до берегов Босфора, когда снова на улицах Истанбула загремели выстрелы и зазвучали гневные крики янычар. Тихоню Османа убрали в кафес так же быстро, как когда-то оттуда извлекли. Ему оставили инструменты и образцы разной древесины, и бывший султан был почти счастлив, что его наконец оставили в покое. Вместо него на престол предков усадили шехзаде Мустафу — его двоюродного брата. И новый падишах сразу пообещал поход.

Новый повелитель правоверных, султан Мустафа, сын Ахмеда, в отличие от своего несчастного кузена Османа, не имел ни малейшей склонности к столярному ремеслу. Зато он обладал тем, чего столь отчаянно не хватало прежним хозяевам Топкапы: ледяным, трезвым и безжалостным практицизмом.

Тридцать семь лет, проведённые в кафесе под ежеминутной угрозой шелкового шнурка на шею, не сломали его разум, но вытравили из души всякую шелуху религиозного экстаза. Мустафа слишком хорошо помнил, чем кончился джихад кузена Махмуда, и воочию видел, как быстро слетел с трона кроткий молитвенник Осман, едва янычарские казаны опустели.

Армия требовала крови и звонкого серебра. Но серебро не падало с минаретов по молитвам улемов. И потому сейчас в Зале Дивана пахло свежей известью и запёкшейся кровью. Порядок новый падишах наводил споро: тела трёх казнённых дефтердаров, пойманных на утаивании податей с анатолийских вилайятов, ещё на рассвете вывезли на арбах к Мраморному морю, их кованые сундуки, доверху набитые золотом и драгоценными камнями, уже были вскрыты, а содержимое пересчитывалось новыми, насмерть перепуганными писцами.

Мустафа сидел на подушках, поджав ноги, в простом тёмно-красном халате, начисто лишённом каких-либо украшений, и ослепительно белой чалме. На коленях султана лежала тяжёлая рукописная книга доходов и расходов Порты. Рядом, опустив глаза в ковёр, замер великий визирь.

— Шестьдесят тысяч кисетов акче, — отрывисто, рубя слова, произнёс падишах. Голос его был сух и тверд, словно удары кремня о кресало. — Вот всё, что осталось в казне после забав Османа и бестолковых приготовлений Махмуда. На эти крохи я не смогу прокормить войско даже до конца весны. А янычары уже точат ятаганы и смотрят на мой дворец алчными глазами.