В покоях Ангальт-Цербстских герцогинь юная Фике, одетая в простое белое платье странного, наполовину альвийского, наполовину петербургского кроя — по образцу тех, что носила при дворе сама императрица-мать Анна Петровна — подошла к зеркалу. Она поправила темные локоны, вздохнула и медленно, с истовой твердостью, несвойственной немецким принцессам, перекрестилась тремя перстами — справа налево.

Дверь в конце галереи отворилась. Обер-церемониймейстер стукнул тяжелой тростью о паркет, возвещая начало высочайшего выхода. Россия ждала своих новых дочерей, и обе были готовы переступить порог, навсегда разделивший их жизни на две неравные части.

Тяжёлые двустворчатые двери из морёного дуба, покрытые затейливой золочёной резьбой в виде двуглавых орлов и виноградных лоз, распахнулись с глухим, торжественным стоном. За ними открылось ослепительное, пульсирующее великолепие Большого парадного зала.

Здесь холодный невский полдень, льющийся серебряным светом сквозь арочные окна, смешивался с жаром тысяч восковых свечей в золотых шандалах. Воздух звенел от напряжения. Он пах не просто амброй и розовой водой, как в Версале, и не скромным воском лютеранских кирх. Здесь в одно неразрывное целое сплетались густой дым византийского ладана, морозный сквозняк, запах дорогого сукна, оружейной стали и…неуловимого величия, исходившего от всех присутствующих — и людей, и альвов.

Зал был полон. По правую руку от возвышения замерла старомосковская знать и петровские вельможи — цвет империи. Бриллиантовые звёзды орденов слепили глаза на кафтанах князей Голицыных, Трубецких и Долгоруковых. Рядом с ними, опираясь на посохи и шелестя тяжёлой золотной парчой саккосов, недвижимо стояли русские архиереи во главе с архиепископом Амвросием. Владыка держал наперсный крест с тем суровым, неподкупным выражением лица, с каким судьи выходят на оглашение смертного приговора; его тёмная борода спускалась почти до пояса, а цепкий взгляд из-под клобука сразу же впился во входящих девиц.

По левую же сторону зала застыли те, чьё присутствие придавало русскому двору его пугающую, полуночную славу — посланники и главы альвийских Высоких Домов. Непомерно высокие, с тонкими, почти ангельскими чертами лиц и золотыми волосами, альвы казались изваяниями из лунного льда. На их шитых серебром — золота на одежде они не признавали –камзолах и платьях дам играли отблески свечей, а в прекрасных глазах сквозило высокомерное терпение древней расы, поклявшейся верно служить северному трону. Почти все они несли на себе печать увядания: этот мир, лишивший их древней магии и бессмертия, уравнял альвов с людьми, вынудив также стареть и умирать от долгих лет. Но были среди них и молодые наследники — по-прежнему прекрасные, хоть и давно сменившие свои длинные одежды на парадные кафтаны, расшитые альвийскими узорами.

В глубине залы, на возвышении под алым бархатным балдахином, восседала государыня-мать Анна Петровна. Её величие не нуждалось в суете. Нечеловечески прямая осанка, по-кошачьи острые уши, чёрный траурный наряд. На вид сей даме можно было бы дать чуть менее пятидесяти лет, но сколько ей на самом деле? Служанки шептались: не менее трёх тысячелетий. Тяжёлый взгляд её изумрудно-зелёных глаз оставался взглядом самодержицы, знавшей цену каждому венцу на земле.

По обе стороны от её трона стояли дети.

Справа — сам государь. Молодой, высоченный, пугающе красивый, как его отец в молодости. В его жилах бушевала дикая смесь неукротимой петровской ярости и холодного расчёта безумно древней альвийской крови. Он стоял небрежно, заложив руку за темляк шпаги, в гвардейском мундире Преображенского полка, и с неприкрытым любопытством хищника разглядывал приближавшихся девиц. Слева от матери замер младший царевич Павел, в дорогом кафтане с позументами, и маленькая царевна Мария, чьи зелёные глаза сияли неподдельным детским восторгом перед невиданным зрелищем. В свои восемь лет она вызывала восхищение даже у надменных альвийских родичей, обещая превзойти красотой знаменитую мать.

Обер-церемониймейстер ударил жезлом о паркет:

— Её королевское высочество Мария Луиза Елизавета, принцесса Французского королевского дома!

— Её светлость принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская!

Француженка двинулась первой — плавно, величественно, словно не шла по полу, а скользила на гребне невидимой волны. Новомодное платье с облегающим верхом, квадратным декольте, свободными рукавами и широкой, шелестящей юбкой лазурного лионского шелка, затканное золотыми бурбонскими лилиями, шуршало о плашки паркета, разгоняя сладкий запах версальских духов. Мария Луиза Елизавета не удостоила взглядом ни архиепископа, ни жутковатых, бесстрастных альвов, от чьего присутствия её передёрнуло. Она шла так, словно вся Франция сейчас могла смотреть на неё и любоваться величием принцессы.

Подойдя к помосту, она опустилась в безупречный, глубокий версальский реверанс — ровно на ту четверть дюйма ниже, чем требовал этикет для равных монархов, демонстрируя снисходительность великой державы. Вскинув точёный подбородок, она встретила взгляд государя так, будто уже втайне примеряла на себя его корону.

Фике подошла следом. Рядом с пышной француженкой она казалась почти прозрачной. Ни вышивок с золотыми лилиями, ни французских румян. Но в её походке не было робости захудалой немецкой принцессы: она держала спину с несокрушимой, солдатской выправкой, ступая мягко, но твёрдо.

Поравнявшись с архиерейским крылом, Фике сделала то, чего никто не ожидал от лютеранской княжны, едва переступившей порог дворца. Она плавно остановилась, повернулась к архиепископу Амвросию и, склонив голову в почтительном поклоне, твердо и отчётливо перекрестилась — тремя перстами, коснувшись чела, чрева и правого плеча прежде левого.

По залу пронёсся едва слышный вздох изумления. Суровое лицо Амвросия дрогнуло; владыка медленно осенил девочку широким крестным знамением, и в глубине его выцветших глаз мелькнуло скупое одобрение. Альвийские князья, тонко чувствовавшие любые движения воли, синхронно приподняли подбородки: этот жест покорности от принцессы был исполнен такой холодной, расчётливой отваги, какую они ценили выше любой заносчивости.

Лишь затем Фике подошла к трону и склонилась перед царским семейством не в театральном реверансе, а в старинном земном поклоне, принятом при русском дворе.

— Не надобно, дитя, — раздался серебристый голос Анны Петровны. — Отныне здесь — твой дом.

Императрица подала руку, и Фике благоговейно прикоснулась губами к её холодным, но прекрасным перстам. Когда девочка поднялась, её взгляд на мгновение скрестился со взглядом молодого царя. Он не улыбнулся, но в глубине его зрачков, на секунду вспыхнувших нечеловеческим светом, отразилось: «Посмотрим, кто ты такова на самом деле». Фике поняла: молодой император видит её насквозь. А что жених, принц Пауль?

Павел излучал тихую радость. Похоже, его ожидания полностью оправдались. Даже до Цербста и Штеттина доходили вести о небывалой учёности юного принца, поразившей даже членов Парижской академии наук. Ему приписывали не только уточнение таблиц для канониров морской артиллерии, но и регулярные наблюдения за небесными светилами, приведшие уже к заявлению о возможном присутствии некоей внешней планеты, незримо влияющей на орбиты прочих известных науке. Фике порозовела от смущения: не исключено, что в принце Пауле она найдёт единомышленника.

Однако торжественность церемонии внезапно нарушил вице-канцлер Остерман.

— Их высочества прекрасны и чисты в помыслах, — сказал он по-французски, обращаясь к молодому императору. — Чего, увы, никак нельзя сказать об их свите.

— Что выведал, Андрей Иваныч? — немедленно отозвался Пётр.

— Ваше императорское величество, — старый лис под неодобрительными взглядами матушки-царицы и канцлера Кузнецова церемонно поклонился, всё также тяжко опираясь на свою изукрашенную толстую трость. — К величайшему сожалению, сделалось мне ведомо, что герцогиня Иоганна Ангальт-Цербстская подрядилась снабжать его величество короля Пруссии сведениями о житии двора вашего императорского величества и о тех помыслах, кои вы имеете относительно европейской политики. Если будет на то ваша воля, готов представить послания, писаные герцогинею собственноручно.