— В письме сказано, что велено тебе на словах мне некие сведения передать, — негромко произнёс Миних. — Ступай за мною, казак Игнатий.

Будь на месте остроухого кто иной, губернатор повелел бы охране идти за ними следом и бдеть. Ведь письмо могло быть подложным, а посланец — тайным убийцей. Но альвы славились своей беспрекословной верностью клятве. Хоть ты рви их на куски, хоть предлагай золотые горы, ни один не отступится от присяги императору. Такое у них воспитание. Правда, и клятвы они дают крайне редко, словом своим не разбрасываются. Поэтому за свою жизнь Миних был спокоен. А вот за безопасность вверенной ему губернии — уже не очень.

Руку светлейшего князя Михаила Таннарила, брата государыни, он узнал безошибочно, письмо не подложное. Альвийский принц в послании был немногословен. Однако даже невеликого намёка хватило опытному немцу, чтобы понять: на южных рубежах России назревает нечто малоприятное.

— Говори, Игнатий, здесь лишних ушей нет, — Миних привёл остроухого казака на горку, где понемногу уже выгружали камень для будущего восстановления Херсонесского храма на месте развалин. Сейчас рабочие ушли полдничать, так что действительно можно было не опасаться, что кто-то подслушает.

— Велено вам передать: вскоре могут прибыть некие люди, англичане, голландцы либо пруссаки, — так же негромко ответил альв. — Товаров с собой не везут, обычно при деньгах. Светлейший князь просит, чтоб проследили за оными — к кому в гости пойдут да о чём говорить станут. Также светлейший князь опасение имеет, будто бы кто-то из упомянутых может проситься работать на верфи. Англичане да голландцы корабелы знатные, однако ныне от оных более вреда проистечь может, нежели пользы.

— Понял, — кивнул Миних. — Стало быть, в Ширване они уже объявились… А тебя-то, малолетнего, почто к такому делу приставили, как Особая канцелярия?

— Прилежание к тому имею, дело наследное, — Игнатий лучезарно улыбнулся, как то умеет всё его племя. — Дядюшка, брат матушки, Осип Анарен при особе светлейшего князя Таннарила более четырёх столетий подобные обязанности исправляет.

— Тогда понятно, — усмехнулся губернатор. — Всё примечаешь и слушать умеешь, да? А скажи, много ли таких, как ты, примечающих, около меня ныне трётся?

— Того не ведаю, ваше превосходительство, — спокойно ответил альв. — Молод ещё, чтоб со мною такими сведениями делились.

Михих только хмыкнул. Зря спрашивал, ведь знал, что шестнадцать лет для альва не возраст, даже в мире людей. Сопляку ничего сверх необходимого не доверят. Однако то, что парень уже в столь юные лета удостоился важного поручения, многое о нём говорит. Переманить бы к себе, да князь Таннарил обидится. Своих надобно таких привечать… Что ж, весть получена важная и тревожная. Надобно ответ передать, с этим же лихим молодцом. И тем же манером — частью на бумаге, частью словами.

Остроухий в лепёшку расшибётся, но послание довезёт. В лице этого племени Россия получила идеальных курьеров.

— Брат мой Петер, — Карл-Фридрих явно пребывал в приподнятом настроении. — Счастлив видеть вас в добром здравии. Не скучаете ли вы в этих мрачных старинных покоях?

— Откровенно говоря, немного скучаю, — сказал Петруша, поднимаясь с кресла. — Брат мой, неужели вы желаете пригласить меня полюбоваться неким занятным зрелищем?

— Парадное построение потсдамских гренадер — это потрясающее зрелище, — заулыбался прусский кронпринц. — Нынче собираюсь на плац и приглашаю ваше императорское величество…

— Да бросьте, Фриц, мы же братья, какие могут быть церемонии, — Петруша улыбнулся в ответ — искренне, по-мальчишески. — Для вас я просто Петер.

— Отлично, Петер! Вы принимаете приглашение?

— Конечно, Фриц.

— Ваше приглашение касается и моего друга? Представляю вам Захария Озерова, дворянина из Орловской губернии. Сие есть мой друг и ординарец.

Взгляд кронпринца выражал всё, что угодно, кроме приязни к белобрысому заморышу, торчавшему за спиной юного императора. Ранг друга монаршей особы давал ему некоторые привилегии, и без сопровождающего малолетний царь точно никуда не пойдёт, а то маменька будет недовольна… Всё это так явно было написано на лице Карла-Фридриха, что Петруша с огромным трудом удержался от злорадной, совсем не детской ухмылки… Когда кронпринц снова уставился на юного императора, тот глядел на новоявленного родственника всё тем же весёлым мальчишеским взглядом, что и прежде.

…Погодку для парада, конечно, пруссаки выбрали ту ещё. Если во время прогулки мальчишек по парку просто летали редкие снежинки, то сейчас снежная завеса сделалась плотнее. С моря потянуло сырым обманчивым зимним теплом, предвещавшим куда менее приятную погоду к вечеру. Но рослые гренадеры стояли чётко по линеечке, не шелохнувшись. Их высокие шапки с медными чеканными кокардами превращали оных вовсе в каких-то сказочных гигантов. И — да — все гренадеры пребывали в тех самых пудреных париках и тесных мундирах, от коих с таким пафосом отказались русский император и его матушка.

— Какая грозная красота, Петер, — сейчас, кажется, наступил тот редкий миг, когда прусский кронпринц был совершенно искренен. — Взгляните на этот идеальный строй. Все гренадеры — как на подбор. Отменно вымуштрованы и беспрекословно подчиняются офицерам. Я без малейших колебаний доверю им свою жизнь.

— А каковы они в сражении? — с детской непосредственностью поинтересовался Петруша.

— В настоящем — не ведаю, однако на манёврах неизменно приносят победу той стороне, за которую воюют.

— А драгуны?

— Увы, драгун папенька в Кёнигсберг, считай, не взял, две роты не в счёт.

— Жаль, с ними парад мог бы быть вовсе великолепным.

— Пока что нам обоим придётся довольствоваться просто блестящим парадом, — сказал Карл-Фридрих и взмахнул платком, давая сигнал офицерам. — Начинайте!

…Пожалуй, в первый раз в жизни Петруша чувствовал себя раздвоённым. Ему действительно нравилось наблюдать, как чётко и слаженно вышагивают прусские гренадеры, как исполняют артикулы. Такой выправки батюшке удалось добиться лишь в гвардейских полках. Но с другой стороны мальчика терзал тот же вопрос, что и прусское королевское семейство в Петербурге: вот с этими рано или поздно воевать придётся. И что делать, Петруша представлял ещё не очень хорошо.

— Смотри, Захарка, и запоминай, как я смотрю и запоминаю, — сказал он, когда Фридрих на минуту отвлёкся принятием доклада от офицера. — Любая мелочь пригодиться может.

— Кавалерию-то не показали, а в ней большая сила у пруссаков, я слыхал, — так же тихо ответил друг.

— То-то и оно. Но всё равно смотри и запоминай. Только виду не подавай, что тебе сие интересно.

Но самое любопытное ожидало Петрушу после завершения парада. Карл-Фридрих любезно пригласил своего нового сродника в приемную залу, где обоих ждал слуга с подносом. А на подносе воздвиглись пыльная бутылка мутного зеленого стекла и два изрядных бокала.

— Лучшее вино из погребов Кёнигсбергского замка, — кронпринц едва заметно шевельнул рукой и второй слуга тут же оперативно откупорил бутылку. — Почту за честь выпить с вами, Петер, как когда-то при таких же обстоятельствах угощались вином наши венценосные родители.

Мысленно Петруша произнёс очень нехорошее слово, некогда подслушанное у отца, но и бровью не повёл.

— Сожалею, Фриц, но, видите ли, года три назад батюшка с меня едва шкуру не спустил, когда увидел, что я угостился вином за праздничным столом, — мальчик сокрушённо вдохнул и отвёл взгляд. — Своей рукой выпорол и слово взял, что до пятнадцати лет ни капли хмельного не выпью. Вынужден отказать.

— А мы никому не скажем, — заговорщически подмигнул кронпринц.

— Так батюшке с неба всё видно…

— Вот тут я даже не знаю, что ответить, Петер. Вынужден согласиться с подобным аргументом… Тогда чем ещё я могу вас порадовать, кроме отменного парада гренадер?