— Пруссаки-то салютованию нашему рады, — Головин сразу заговорил о главном, наблюдая за ленивой мелкой зыбью свинцового цвета за бортом. — А какие рожи у королевуса ихнего да принца — видал?

— Тут не надобно быть пророком, чтобы ребус сей разгадать, — хмыкнул молодой князь Таннарил.

— То-то же. Что думаешь, успеем приготовиться?

— Должны.

— А как думаешь, мы с тобой одни сие уразумели?.. С тётушкой ты о сём говорил на днях, когда только к Кролевцу подходили?

— С тётушкой я о многом говорю… В том числе и о пруссаках. Сам-то приметил, какие корабли помимо наших здесь якоря бросили?.. Здесь такая политика, Алёшка, что нам с тобой лучше в неё не соваться: раздавят.

— И тебя?

— И меня.

— Изрядно, — хмыкнул Головин. — Ну да ладно, Роман Михалыч. Наше-то дело маленькое: слушай, что старшие по чину говорят, да исполняй. Только гляди в оба.

— Ты со своими сродниками ведь тоже говоришь… о всяком, — негромко сказал альв. — Что они?

— Слушают, на ус мотают.

— И что мыслят?

— Что мыслят… То в двух словах не сказать, — Головин поёжился от зябкого ветра и поправил епанчу — офицерскую, белую с зеленым приборным сукном. — Посидеть бы нам с тобою за чарочкой, поговорить… о чём твоей родне знать бы не помешало.

Молодой князь понимающе кивнул и придержал рукой шляпу, которую ветер едва не сбил с головы. Почему-то фетровые треуголки на шёлковых альвийских волосах держались плохо.

Поговорить за чарочкой, значит. Роман Таннарил прекрасно знал, что такие разговоры лучше проводить не в таверне. И не там, где за тонкой стеной может сидеть неприметный человечек и записывать всё сказанное на бумагу. Подобные штуки были вполне обыденными и в старом мире, и в новом. Даже при беседе с лучшим другом стоит быть осторожным. А двоюродному брату императора — особенно.

Миры разные, а сколько в них сходства!

Сулейман-бек только что завершил проверку боеготовности Ширванского драгунского полка, состоявшего из сыновей, младших братьев и племянников знатнейших людей провинции. Изъяна не нашёл, о чём и написал в коротком послании губернатору.

Он помнил Белого Царя, завоевавшего эту землю для своей империи. Он помнил, насколько Пётр Великий был суров и придирчив, когда заходила речь об обороне рубежей. Он знал, что наместник — дядя нынешнего юного императора — столь же строг и может в любой миг наведаться в любой полк с нежданным визитом. Здесь всё было в порядке вещей. Но сейчас сардару предстояла встреча, от которой он, будь хоть малейшая возможность, постарался бы отказаться.

Анарен. Альв, именем которого горские матери пугали своих непослушных детей. Тот, кто стал настоящим проклятием правоверных, не отрекшихся от обычая захватывать рабов среди жителей долин и иноверцев. Едва в памяти сардара возникало иссеченное сеткой шрамов лицо этого нелюдя, как помимо воли где-то внутри зарождался холодный комок страха. И если альв-губернатор был более-менее понятен, как и любой высокородный господин, то никто из последователей пророка Мухаммеда не мог угадать, что скажет или сделает этот остроухий воин.

Но возможности увильнуть от разговора с этим альвом не было. Сулейман-бек, поразмыслив, решил не откладывать её, а напротив, ускорить. Раньше переговорят — раньше покинет обиталище того, кто не из числа детей Адама.

Осип Александрович Анарен жил весьма скромно. Его обиталище представляло собой две комнаты, одна из которых предназначалась для сна, а в другой альв принимал гостей. Здесь всё было привычно и понятно: ковры, подушки, медный поднос, лепешки, фрукты, две пиалы и медный же кувшин. Насколько знал Сулейман-бек, остроухие хмельное не очень жаловали, в чём были сходны с мусульманами. Значит, там какой-нибудь прохладный напиток. Может быть, местный, а может и альвийский. Но вот чего сардар до сих пор не мог понять и принять, так это немыслимой свободы, которой пользовались женщины у остроухого народа. Всего лишь дважды Анарен приглашал его в своё жилище, и оба раза рядом с мужем сидела на подушках его жена — такая же высокая, жилистая, с лицом, покрытом шрамами. Воительница. Явление, неведомое даже нынешним русским.

Вот и сейчас госпожа Анарен глубоким поклоном приветствовала сардара и, не улыбнувшись и не сказав ни слова, жестом пригласила гостя в михмонхану.

— Мир твоему дому, сейид, — Сулейман-бек склонился в почтительном поклоне, скрестив руки на груди.

— Мир тебе, сардар, — альв улыбался той тонкой, ускользающей улыбкой, которая была свойственна его сородичам. — Почту за честь, если ты согласишься разделить с нами скромную трапезу.

Говорил он по-персидски совсем без акцента, кстати. Если не видеть этого нечеловечески прекрасного, хоть и увядающего лица, обрамлённого совершенно седыми волосами, лишь серебристый голос выдавал нелюдя… Сулейман-бек, как положено почтительному гостю, оставил обувь на пороге: хоть здесь обитали неверные, не годилось мусульманину осквернять жилище уличной пылью.

— Мне ведомо, насколько твой народ не любит подолгу обсуждать неважное, прежде чем перейти к важному, — сказал Анарен, когда гость уселся на подушке напротив него. — Вы, люди, привыкли ценить каждый миг жизни. Мы только учимся этому искусству… Его превосходительство губернатор, светлейший князь Таннарил сообщил, будто тебе, почтенный сардар, есть что сказать.

Сулейман-бек даже вздрогнул от резкого перехода с плавной персидской речи на чеканную русскую.

— Да, сейид, — ответил он на том же языке — с сильным акцентом. — Я говорил со своим почтеннейшим отцом Хаджи-Давудом. Стало ему ведомо, будто бы некие люди, подданные английского короля, объявились в нашем благословенном краю.

— Сие и мне ведомо, сардар, — мурлыкнул альв.

— А ведомо ли тебе, о сейид, что один из тех людей желал встречи с моим почтенным отцом? Он получил достаточный намёк, чтобы не приходить к его порогу снова, однако мало найдётся в этом мире дверей, которые нельзя было бы открыть золотым ключом.

— И ты знаешь тех, чьи двери столь ненадёжны, — вроде бы остроухий не пошевелился и не переменился в лице, но его яркие, невероятно чистого небесного цвета глаза вдруг заледенели.

— Знаю, о сейид, — твёрдо ответил Сулейман-бек, скосив взгляд на безмолвную альвийку, неподвижно сидящую по левую руку от мужа. У неё на поясе, между прочим, болтался дорогой кинжал, окованный серебром — изделие горских мастеров, которые согласились торговать с нелюдями и неверными.

— Говори, сардар, — мягко проговорил Анарен. — Не беспокойся, арестов пока не будет. Мой народ не карает за умысел, только за деяние. Ведь умысел доказать тяжело, а деяние — нет. Итак?..

…Разговор завершился совместной трапезой. Альвы чтили местный обычай: гость, преломивший хлеб с хозяином, неприкосновенен, пока не выйдет за порог или не проявит враждебность. Но и на гостя это накладывало определённые обязательства. Сулейман-беку, положа руку на сердце, было неприятно служить иноверцам и, тем более, нелюдям. Однако эти иноверцы — и люди, и альвы — дали его родине не только мир, но и процветание. Они не ущемляли правоверных, а иной раз даже жертвовали на украшение мечетей, поддерживали не только светские школы, но и медресе. Поэтому все поклёпы в адрес неверных, доносившиеся из Истанбула, жители Ширвана и Мазендерана пропускали мимо ушей: они своими глазами видели, что османы лгут без зазрения совести. Веру пророка никто и не думал ущемлять. Впрочем, за муфтиями и муллами пристально следили, мало ли.

Он рассказал Анарену всё, что сумел вызнать, а альв уже пусть действует так, как его учили.

«Мы можем быть высокомерными или жестокими, сардар, но никогда не бываем неблагодарными, — так сказал ему за трапезой остроухий. — Причём, „мы“ — это и альвы, и русские». И это было второй причиной, почему воин ислама продолжал служить императору-христианину и его губернатору-нелюдю. Они не страшнее наместников персидских или османских, но никогда не забывают добрых дел.