Раннэиль принимала эти подарки с философским спокойствием, словно нечто само собой разумеющееся. О себе она думала в последнюю очередь. Кажется, светлейший этого так до сих пор и не понял.

Он заблуждался ещё кое в чём, и регентша, которой эта ненормальная ситуация начинала порядком надоедать, вознамерилась расставить всё по своим местам. Предупреждение, переданное через тайную службу, насколько она знала, дошло до адресата. К сожалению, князь был из тех, кто мог и внять оному, и, напротив, явиться выяснять отношения. Ко второму варианту следовало быть готовой в любой момент: Данилыч не утруждал себя такими глупостями, как запись на приём, другу семьи, мол, можно и простить такую вольность. Раннэиль знала, что за ним не только грехи водятся, но и настоящие, не выдуманные заслуги. Мало кто сделал для организации русской армии столько, сколько Меншиков. Не без выгоды для себя, но то уже из разряда грехов. Отказывать ему от дома было пока не за что.

Обычный приём подошёл к концу, и императрица-регент с огромным облегчением закрылась в кабинете. Отчего-то сегодня просители особенно её раздражали. То ли дело было в отвратительном настроении с самого утра, то ли сами просители были сегодня особенно неприятны, то ли сказалось напряжение душевных сил, в каком она жила последний год. У альвов крепкое здоровье, но и оно не бесконечное. К такому ритму жизни остроухие просто не привыкли. «Надеюсь, — подумала Раннэиль, устало глядя в окно, — я состарюсь и помру раньше, чем мозги откажутся мне служить. Да, князь совершенно прав, нужно иногда устраивать себе отдых… А вот и он, лёгок на помине».

Значит, решился на откровенный разговор? Пусть. Всё равно это ничего не изменит для неё лично.

Вваливаться без доклада к императрице — дурной тон. Это Раннэиль объяснила Данилычу давным-давно, лет десять назад. Объяснение вышло настолько доходчивым, что по сей день князь Меншиков, имея намерение о чём-то поговорить с государыней, сперва справлялся у секретаря — примет ли? И сейчас альвийка слышала сквозь дверь, как он интересуется у Ермолова, может ли ея величество уделить ему полчаса времени для приватной беседы.

— Может, может, — она решила не ждать невесть чего, а атаковать первой. Раскрыла дверь и с холодным, как у мраморной статуи, лицом показалась на пороге. — Я уже думала посылать за вами, князь, но раз вы пришли сами, давайте поговорим… Василий Васильевич, — это уже секретарю. — Подготовьте сегодняшние письма, я прочту после того, как поговорю с его светлостью. Не думаю, что разговор будет долгим.

— Да уж, матушка государыня, навряд ли разговор будет долгим, — едва закрыв за собою дверь, Данилыч сходу перешёл в контратаку. — Не доверяешь мне — так прямо и скажи. А то псов своих посылаешь, чтобы намёки делали.

— Не забывайтесь, князь, — ледяным тоном произнесла альвийка. — Я вам не прислуга, чтобы меня отчитывать.

— А разговорчик-то славно начался — прямо штыковая атака, — кисло усмехнулся князь. — Остриё против острия. Может, оно и так. И впрямь забылся я, да только от обиды сие. От несправедливости. Пётр Алексеич, царствие ему небесное, от казны меня отдалил, но советами моими никогда не пренебрегал. А ты? Задвинула меня…в коммерцию, к купчишкам. Слова мои мимо ушей пропускаешь… Брезгуешь с мужиком общаться?

— Ваша светлость, — подчёркнуто учтиво сказала Раннэиль, сохраняя на лице каменное выражение. — Вы сейчас были неискренни. Вас обидело совсем не то, о чём вы изволили говорить.

Она ждала всякого — и потока обвинений, и гнева, и обиженного хлопанья дверью. Со светлейшего бы сталось. Но никак не ожидала, что он… растерянно замолчит, будто не зная, что сказать.

— Да, — сказал он минуту спустя. — Твоя правда, матушка. Не то.

— Скажете, что именно?

— Скажу — так голову мне снимешь за дерзость.

— Значит, я верно поняла ваши… намёки, князь. И вовремя передала вам свой намёк. Но раз вы пожелали играть в открытую, будь по-вашему. Знайте: у меня не будет ни мужа, ни любовника. Надеюсь, вы не станете спрашивать, почему.

Кого-то другого её аргумент бы не убедил. Но светлейший точно знал, что она не притворяется и не прикрывается политической необходимостью. Кажется, именно это задевало его сильнее всего прочего.

— К тому же… — продолжала Раннэиль, отвернувшись к окну, за которым синели вечерние сумерки. — Вы уж извините, князь, но с вашей стороны было крайне некрасиво столько лет обижаться на друга за то, что он предпочёл дружбе женщину.

— Не только за то, — каким-то странным, глухим голосом проговорил он. — Но и за то, что женщина предпочла моего друга.

— Откровенно, — альвийка обернулась и обдала его холодным взглядом.

— Сама напросилась, матушка.

На языке вертелось, что, дескать, он себя переоценивает и никогда никого в жизни не любил, кроме своей сиятельной персоны. Но Раннэиль удержала язык, не позволив ему произнести эти слова. Не потому, что такая обида окончательно похоронила бы и тот бледный намёк на дружбу, какой возник между ними за десяток лет, но и потому, что это было неправдой.

Данилыч был далеко не образцом для подражания. И семьянин скверный, и чиновник, и дружбу свою на золото не стеснялся разменивать. Но когда приходила беда, вся эта мишура мгновенно отодвигалась на задний план.

Раннэиль это прекрасно помнила…

…Она знала, что у мужа иногда бывают крайне неприятные припадки. Знала, что они не регулярны, как у страдающих падучей болезнью, а случаются, когда его как следует вывести из себя. Знала, но ни разу не видела: года ещё не прошло, как они вместе, и за то время, как говорится, бог миловал. А сейчас… Как назло, всё сошлось один к одному. И вести из Рогервика о крупном воровстве, и вести из Ревеля о том, как Апраксин, сам не воруя, горой встаёт за своих, флотских, что казённые деньги расхитили, и завуалированные угрозы англичан, намекавших, что русские корабли в Северном море ничем не лучше французских в морях южных. А тут ещё дрязги между сенаторами, увлечённо делившими остатки имущества Долгоруковых, до которых не дотянулась рука государева, и беспокойство за неё саму, глупую, готовившуюся рожать… К тому моменту, когда канцлер Головкин представил письмо из Вены, где «брат наш Карл» с очень плохо скрываемым раздражением сообщал, что бывший посланник Гогенгольц находится под домашним арестом, у Петра Алексеевича голова уже буквально разрывалась от боли. Послание венского императора по форме было крайне вежливым, а по сути оказалось очередным свидетельством дурной австрийской дипломатии: домашний арест для того, кто покровительствовал цареубийцам, невозможно объяснить ничем иным, кроме оскорбительного пренебрежения.

Раннэиль, и так поглядывавшая на мужа с беспокойством, не на шутку испугалась, увидев, как жутко изменилось его лицо. Запредельная, нечеловеческая ярость и гнев. Не рассудком — одним лишь чутьём она угадала: сейчас случится беда. Среди вельмож, заседавших в сенате, хватало как конфидентов иноземных владык, так и тайных сторонников невесть кем подброшенной идеи о безумии императора. Один-два прилюдных припадка — и об этом перестанут шушукаться по углам, заговорят вслух…

Она не успела ни о чём таком подумать. Просто подскочила к мужу и, вроде бы с лаской взяв за руку, с силой впилась ногтями ему в ладонь. Мгновенная нежданная боль могла если не предотвратить приступ, то отсрочить.

— Государь, супруг мой, — нежным и усталым голоском пропела альвийка, холодея от страха. — Сожалею, что приходится отвлекать вас от дел, но недомогание вынуждает меня покинуть высокое собрание… Не соблаговолите ли вы сопроводить меня?

Пусть о ней думают что хотят, только бы увести его отсюда. Куда угодно, хоть в Зимний, хоть в соседнюю комнату. Подальше от лишних глаз и ушей… В его взгляде, мутном от бешенства, появилась осмысленность. «Опомнись, родной мой! Опомнись, уйдём отсюда!..»

— Добро, — Пётр Алексеевич даже нашёл в себе силы более-менее спокойно ответить — всем. И канцлеру, и притихшим сенаторам, и жене. — Письмо сие представите мне после, подумаю, что ответить. Теперь ступайте, господа сенат. Совет окончен.