Тихий свист вылетевшего из ножен клинка, прыжок, грохот сбитого со стола медного кувшина — и таинственный незнакомец наконец прижат к стене. Уже в сенях: и впрямь ловок, засранец. А лезвие кинжала приставлено к его кадыку.

Вот и всё. Зря Геллан на себя наговаривал. Теперь скрутить негодяя, выяснить, что он успел стащить, и сдать под арест до поры, пока полицмейстеру не сообщат.

— Э-эй, ты чего! — неожиданно возмутился прижатый к бревенчатой стене пленник. — Не по чести это! Я на тебя с ножичком не кидался! Я честный вор, не душегуб какой!

Альв так удивился, что забыл рассердиться. Иначе врезал бы говоруну в челюсть, чтобы и дух вон. Застигнутому вору полагается бояться, злобиться, в крайнем случае, умолять не выдавать на расправу, ссылаясь на многочисленных голодных детишек, а этот возмущается. Каков наглец!

— Честный вор, — едко улыбнулся альв, и не думая убирать кинжал. — Холодное пламя. Горячий лёд… Что украл, ты, честный?

— Жрать была охота, — пойманный почему-то сник и виновато засопел. — Хлеб на столе взял. Ну… кошелёк ещё. Так там медь одна…

В сенях темно, утро хмурое, ноябрьское, сквозь щели проникает так мало света, что человек, вероятно, ничего не видит. Но альву достаточно, чтобы разглядеть незадачливого воришку. Маленький, щуплый подросток, на вид лет тринадцати, не старше. Тулупчик старый, драный, с чужого, куда более широкого плеча. Шапка крестьянская, выглядит поновее. Не иначе воровская добыча. А сапоги такие позорные, что их последний нищий постыдился бы надеть, предпочёл бы ходить в собственноручно сплетенных лаптях. Картину дополняло худое, востроносое лицо в обрамлении на диво чистых белобрысых волос. Не стриженых в кружок, по-крестьянски, а длинных, до плеч. Как ныне заведено у служилого дворянства. Это, да ещё правильная речь, пробудило у Геллана любопытство. Что за птица залетела? Да и ловок, шельма, едва его поймать удалось. Не будь альв разведчиком, так и не поймал бы.

— Кто таков? — не меняя тона и не убирая кинжал поинтересовался господин поручик.

— Захар, Фёдоров сын, — едва слышно прошептал воришка. — Ты б отпустил меня, братец, а? Я ведь и правда с голодухи ворую…

— К поручику лейб-гвардии положено обращаться «ваше благородие», — с ноткой насмешки проговорил альв.

— Это ежели простец какой, а я ведь, как и ты, сын дворянский. Озеровы мы, дворяне орловские.

— Ежели сам без чинов, так и обратиться с вежеством не зазорно. А что же ты, сын дворянский, честной службой не кормишься?

— Рад бы, — сопляк шмыгнул носом. — Да не берут на службу. Хотел в солдаты записаться, годков мне шестнадцать, взрослый уже. Сказали, ростом не вышел. Сунулся по статской части, а там, коли руки своей нет, так иди на все четыре стороны. Кому сирота нужен-то?

Так этому заморышу шестнадцать? Ещё любопытнее.

— Воровство — дело бесчестное, — напомнил Геллан.

— Угу. И опасное, — последовал ответ. — Только, когда живот к спине липнет, не о чести думаешь, а как бы выжить.

— Давно воруешь?

— Недавно. С лета, как деньга кончилась. Говорили мне, на паперть иди. Не смог.

А ведь он не лжёт. Говорит не всю правду, но до вранья не опускается. Проще всего, конечно, сдать воришку кому положено и забыть о его существовании. Но… Нет, Геллану не стало жаль сопляка. У каждого живого существа есть свой дар от бога, и этот щуплый человечек тоже получил свою долю — невероятную ловкость. Его не всякий альв поймает, не говоря уже о людях.

Такой дар должен приносить пользу. Следовательно, надо вложить этому парню в голову нужные мысли.

— Что ж, сын дворянский, — сказал он. — Отпускать тебя не стану. За беспокойство ты мне отслужишь. Проявишь себя хорошо — поручусь, если иной службы искать будешь. А украдешь хоть полушку…

— Не стану, — парень дёрнул головой, насколько мог — острое, как бритва, лезвие всё ещё находилось в опасной близости от горла. — Служба будет — службой и прокормлюсь.

— Вот и ладно. Потому что служить будешь пока за кормёжку и крышу над головой. Одежду выдам, и чтоб берёг её. Ясно?

— Ясно.

— Не слышу.

— Ясно, ваше благородие, — в голосе воришки послышалась — надо же! — нотка иронии. Ну, точно: дворянин. С гордостью. Ничего, службе гордость не помеха.

Геллан неуловимым, текучим движением отступил на шаг и точно воткнул кинжал в ножны.

— Поди, свечу зажги, Захар, Фёдоров сын, — сказал он, будучи уверен, что воришка кинется к двери, бежать.

Нет, не кинулся, действительно пошёл к печке, чтоб запалить свечку от лучинки. Зажёг, выложил на стол свою жалкую добычу. Разгоревшийся огонёк осветил завёрнутую в тряпицу краюху хлеба и тощий кошелёк с медяками. Парень обернулся, явно желая что-то сказать, да так и застыл, словно к полу прирос.

Захудалый дворянчик из провинции, вполне возможно, никогда не видел альвов. Об этом Геллан подумал только сейчас.

— Что встал, сын дворянский? — поручик сделал вид, будто ничего эдакого не произошло. — Вон, на стене кольцо колбасы висит. Неси сюда, завтракать будем.

— Сл-лушаюсь, ваше благородие, — впервые выдержка изменила парню. Но не струсил, не бросился бежать. А в глазах, вон, уже огонёк интереса разгорается.

Вымуштровать его как следует — в разведке такому ловкачу цены не будет.

Говорят, что грязнее войны ничего нет. Раннэиль довелось повоевать не один век в родном мире и два года в этом, чтобы отчасти согласиться. Да, на войне кровь, грязь, дерьмо и блевотина. Да, доводилось убивать не только вооружённых врагов, но и тех, кто не мог себя защитить — раненых, женщин, детей. Однако, пока ты жив, кровь и грязь можно смыть, всю жизнь молиться за упокой душ убитых тобой невинных, и, как уверяет христианское вероучение, искупать грехи, творя добро. Но что прикажете делать, когда ты не самолично убиваешь людей, а посылаешь армии? Что делать, если твои слова, негромко произнесенные в кабинете, спустя некоторое время отзовутся то артиллерийскими залпами, то политическим скандалом, то проклятиями, притом, вовсе не обязательно в твой адрес? Политика — это обман, предательство, вероломство… Словом, тот ещё букет добродетелей. Но в том-то и состоит ирония судьбы, что, если правитель не пустится во все тяжкие, нарушая едва ли не все десять заповедей, погибнет куда больше народу. Причём, именно в той стране, которую этот самый правитель поклялся перед богом хранить и защищать. Жить, и помнить об этом каждый миг своей жизни куда хуже, чем жить и помнить зарубленную женщину, которая всего лишь пыталась отвлечь внимание лесных налётчиков от своих детей.

Для Раннэиль, альвийской принцессы, в том не было ничего нового. Альвы в этом смысле от людей не отличались ничем. Разве что меньше открыто лгали, предпочитая утаить часть правды.

Когда приедет брат, она обязательно задаст ему два вопроса. Те, которые, по-хорошему, должна была бы задать ему десять лет назад.

А сейчас… Сейчас ей предстояло заняться политикой.

Гогенцоллерны, отец с сыном, ведь не просто в гости приехали. И не просто с ответным визитом. Все эти сантименты остались позади, на официальных церемониях и совместных обедах. Помнится, Фридрих-Вильгельм даже напросился посетить Петропавловский собор и пустил скупую мужскую слезу у могилы своего друга. Раннэиль показалось, что хотя бы в этом король был искренен. Она-то помнила, что её супруг вызывал у окружающих какие угодно чувства, от беззаветной любви до жгучей ненависти, но эти чувства неизменно оказывались настоящими, шедшими из глубин самого существа. Фальшивить перед ним, перед исходившей от него душевной силой, удавалось разве что Данилычу, и то не всегда. Но короли слеплены из другого теста. Княжна Таннарил, ставшая императрицей всероссийской, знала это по себе. У Фридриха-Вильгельма была «замечательная» репутация тупого солдафона и любителя муштры. Вспыльчив и гневлив был без меры, а зачастую и без причины. Альвийские целительницы уже доложили о результатах наблюдений за королём и в один голос с лейб-медиками огласили диагноз: порфирия. Диагноз, звучавший приговором как королевской печени, так и рассудку, ибо болезнь эта, поражавшая и то, и другое, была неизлечима и почти всегда приводила к слабоумию. Но болезнь и скверная репутация не мешали ему быть весьма неглупым политиком. Фридрих-Вильгельм фон Гогенцоллерн прекрасно понимал ограниченность ресурсов и влияния Пруссии, потому старался, при наличии неважной репутации, ни с кем всерьёз не ссориться. А по возможности заключать союзы.