— Я не хотел, — шептал он, и Раннэиль прекрасно его слышала в негромком гуле голосов, наполнивших зал. — Они сказали, что не причинят никакого вреда вам.

— Ох, и дурак же ты, Петрушка, — малолетний дядюшка посмотрел на племянничка снизу вверх. И не с гневом, а с сожалением. — Какой дурак…

Разумеется. Кого ещё могли провозгласить своим знаменем ничтожества, если не дурака? Но если Раннэиль чего-то и боялась всерьёз, так это победы ничтожеств. Ведь именно они, одержав верх — силой ли, происками врагов государства ли — проявляют такую звериную жестокость к побеждённым, что оторопь берёт. А сами станут молить о пощаде. Разве только Бестужев не станет, этот гордец, хоть и зловредный тип. Но ради жизни своих детей Раннэиль обязана додавить заговорщиков до конца. Всех. Без исключения. Они никогда и никому не простят своего поражения.

Потому что ничтожества.

А из-за окна доносились голоса гвардейцев. Не иначе им кто-то поведал в сильно сокращённом виде всё случившееся. Раннэиль показалось, будто она различает знакомый голос вице-канцлера. И под конец вооружённая толпа разразилась криками «Виват императору! Ура, Пётр Петрович!»

Вот и всё.

— Господа Сенат, — проговорила она, и все почтительно притихли — за исключением гвардии по ту сторону дворцовых стен. — В первую очередь следует оповестить о постигшем нас несчастье Анну Петровну, герцогиню Голштейн-Готторпскую, Елизавету Петровну, королеву Шведскую, Анну Ивановну, герцогиню Курляндскую, Анну Леопольдовну, герцогиню Мекленбургскую…

А гул голосов за окном только усиливался. Кто-то помянул князя Меншикова. Не иначе своих ингерманландцев привёл. Аккурат к шапочному разбору. И преданность выразил, как мог, и в заварушке участвовать не пришлось бы, даже если бы таковая случилась. Но и за то ему спасибо, что верен остался, змий хитрый.

На сегодня — всё. За исключением кое-каких мелочей, о которых и упоминать не стоит. Ещё немного, и долг императрицы будет исполнен. Тогда можно будет подняться туда, к нему, и выплакать, наконец, переполнявшую её боль, пока эта боль не свела её с ума.

Десять лет прошло.

Всего лишь десять лет…

Целых десять лет, что стоили любой вечности.

'…Прости, сынок, всё никак не могла найти случай поблагодарить тебя за ту решительность, что ты проявил. Неведомо, стал бы меня слушать тот лихой майор, как послушался тебя. Может статься, что и нет. Тогда ещё неизвестно, чем бы всё закончилось для нас.

Касаемо Андрея Ивановича: я уже намекнула ему, что он останется канцлером до тех пор, покуда союз с Австрией полезен России. А степень полезности стану определять я сама, не полагаясь на его бесспорно авторитетное мнение. Пускай повертится. Вена давно желает нашими руками себе жар загрести, император ещё батюшку заманивал на Балканы. Что с того вышло, ты не хуже меня знаешь. Воевать с османами станем совокупно, но бить их надобно порознь. А там уж кто кого.

Нет, Петруша, сынок. Не «кто кого», а мы обязаны выбить турок с Южного берега, иначе потеряем всё, с таким трудом приобретенное. Мы не можем проиграть. Не имеем права. В противном случае — прав был батюшка — через полвека, кровью умывшись, возвращать потерянное станем. Уж лучше сейчас поднапрячься и удержать. Плохи нынче у осман дела. Посол наш, Вешняков, отписывал, будто янычары бузят, требуют выступать в поход, а у султана как на грех с деньгами туго. То неурожай, то бунты, то мы Тавриду отобрали, то Надир в Персии побил, а король французский, «братец» наш сволочной, всё подарков не шлёт. Султан своего визиря казнил, имущество секвестировал, а всё равно мало оказалось. Скребёт сейчас, бедняга, по сусекам, умножая и без того частые бунты в провинциях. Но, думаю, не на нас он пойдёт, а на цесарцев, считая их сильнейшими. А уж после нами займётся.

Хотела бы я поглядеть, с каким лицом он воспримет весть о потере Очакова и Кинбурна…

Дядя твой, мой братец, повёл себя именно так, как я ожидала. Офицера, привезшего «решение сенатское», велел в подвал посадить, а сам разослал курьеров в Астрахань, в Дербент и к хану калмыцкому, чтобы присягали на верность тебе как новому императору. Волынский-то [1] в Астрахани едва к измене не склонился. Вроде светлый умом человек, а ненадёжный. Впрочем, у нас ещё есть время подумать над тем, где взять надёжных.

Школы нужны хорошие, сынок. Школы. С них всё начинается.

Даст Бог, рожу вскорости, и к началу похода смогу, хотя бы и в карете, выступить с армией. Я обещала, сынок. Батюшке обещала, когда он умирал, что возьму Очаков. Значит, так и будет.

И спасибо тебе за то, что помог мне пережить вчерашний день. Похороны ни у альвов, ни у людей не являются приятным для семьи покойного занятием, а мы с тобою, да Павлик с Наташей… Что там говорить, сынок. Ты сам знаешь.

А ещё странное нынче мне во сне привиделось. Сказать кому — не поверят. Но ты ведь сам наполовину альв, и знаешь, что для нас значат подобные сны. Словом, видела я батюшку во сне. Будто ехал он верхами, и почему-то не в Петербурге, а в Москве, которую не жаловал. И приветствовали его оба полка лейб-гвардии, а он салютовал им шпагой. А за преображенцами и семёновцами выстроились иные полки, так же приветствовавшие государя. Но, чем далее ехал батюшка, тем более странным делалось обмундирование тех полков, и здания вокруг становились неузнаваемыми. С удивлением я видела чудны́е шляпы с султанами и короткие кафтанишки, после и вовсе стояли солдаты в каком-то серо-зелёном, с диковинными знаками и невиданными ружьями. А батюшка всё ехал не спеша, здания вокруг становились всё выше и помпезнее, а воинство и вовсе оседлало железные чудовища с невероятно длинными пушками наверху. Наконец над ними с рёвом начало пролетать нечто, отдалённо похожее не то на железных птиц, не то на гигантские наконечники стрел… Я помню лица тех людей, сынок. Они были потрясены, некоторые даже испуганы, но все — все без исключения! — становились по ранжиру и отдавали честь императору. Под конец, перед самым пробуждением, я видела совершенно непредставимой высоты здания, словно отлитые целиком из тёмного стекла, а мундиры солдат сделались странными — пятнистыми, будто в грязи вываляны. Я услышала… Ты ведь помнишь, как батюшка бурчал, когда вроде бы и доволен был увиденным, и довольство своё показать не желал. «Настроили башен вавилонских, а сукно красить разучились…» Отчего-то мне стало так легко и весело, как всегда было с батюшкой… Ну, почти всегда. И — я проснулась.

Не ведаю, что мог бы значить этот сон. Смысл в нём определённо есть. Может, когда-нибудь и дознаюсь. Хотя есть одна мысль, но она мне самой кажется слишком безумной даже для этих записей.

Подумаем-ка мы лучше о делах насущных, сынок'.

Европа встретила весть о смерти Петра с двойственным чувством. Этот неугомонный царь им всем до чёртиков надоел, всё носился с какими-то странными идеями насчёт союзов христианских стран против магометан. Но престол унаследовал его малолетний сын. По отзывам — папашина копия, только мал ещё. Притом регентшей при мальчишке сделалась его мать-альвийка, а к альвам среди германских монархов понятно какое отношение. Помнят.

И пусть помнят подольше.

Перед Раннэиль лежал ворох бумаг, которые ещё следовало просмотреть. Отчёты полковников и интендантов, отчёт Ревизион-коллегии[2] о проверках документации по расходам, доклады о состоянии дорог, о качестве хлеба на складах… Нет, в этом году ни зёрнышка Европа не увидит, покуда новый урожай не снимут. Тот год скудным выдался, и в первую голову надобно думать, как своих прокормить. Английские купцы ругаются? Пусть ругаются, хоть треснут, но неурожай суть особое обстоятельство, которое является уважительной причиной для перенесения сроков исполнения обязательств по торговым контрактам. А будут настаивать, вопреки оговорённому — так и попросить их недолго. «Петруша давненько искал причину выгнать их с концами, — думала она, пробежав глазами очередную записку от Коммерц-коллегии. — Вот и будет причина: несоблюдение условий договоров. Нет. Они, скорее, утрутся, спрячут фигу в карман и подождут нового урожая. Странные люди. За лишнюю копейку готовы стерпеть что угодно. Но, едва представится малейшая возможность, сотрут тебя в порошок. Ну их к демонам, лучше держаться от таких подальше».