Де Шетарди не вчера на свет родился и прекрасно понимал, что означает этот приватный разговор с императорской четой. Вербовка. Но на каком уровне! Правда, и он не последняя персона во Франции, но всё же — сам император! То ли его величество никому не доверяет, то ли считает, что только ему под силу сломить волю маркиза. Не так уж он и неправ… Мардефельд не ошибся, утверждая, что Пётр гораздо умнее, чем кажется. И жена ему под стать, умная и подлая. Что делать? Согласиться — значит, подписать самому себе смертный приговор. Двурушников нигде не любят. Не согласиться — то же самое, но по иной причине. Он сейчас услышал достаточно, чтобы с ним ненароком произошёл досадный несчастный случай. Камень со строящегося здания упадёт, лошади понесут, или помрёт сегодня же вечером от употребления несвежих овощей — уже неважно. Важен результат, а он во всех вариантах будет одинаков. Конечно, можно, не заезжая на Посольское подворье, ринуться из города, из страны, но его гарантированно перехватят на границе. Курьеры скачут быстрее, чем едут кареты. И тогда — Шлиссельбург. В лучшем случае.

Какая из смертей ближе?

— Я… готов принять предложение ваших императорских величеств, — собственный голос он услышал словно со стороны. Удивительное ощущение. — Что я должен… делать далее?

Императрица изящным жестом извлекла из початой пачки на столе лист хорошей, дорогой бумаги, и пододвинула к нему вместе с серебряной чернильницей.

— Садись и пиши, — император властным жестом указал ему на простой, обитый кожей стул. — Ты ведь и впрямь не дурак, понимаешь, чего писать-то.

На миг маркизу показалось, что земля уходит у него из-под ног. Да, обморок в его случае был бы вполне уместен.

— Ваше величество, пощадите, — едва слышно взмолился он. — Если эта бумага попадёт в Версаль, мне конец.

— Эта бумага может попасть в Версаль только в одном случае, — произнесла альвийка, уже не улыбаясь. — Если вы решите, что с нами можно играть нечестно. Боитесь, похитят? Ну, если вы будете столь неосторожны, что дадите своим врагам зацепку… Надеюсь, мы друг друга поняли?

…Когда француз на подгибающихся ногах вышел из кабинета, Раннэиль, перед тем спрятавшая злополучную бумагу в рукав, передала её супругу.

— Пошёл по шерсть, а вернулся сам стриженый, — хмыкнул Пётр Алексеевич, даже не заглянув в содержимое записки. — Я-то думал, он умнее.

— Ты пугал его войной, хотя сам понимал, что из той войны ничего хорошего бы не получилось, — вздохнула Раннэиль.

— Да, быть бы мне битым, Аннушка. Французы и те, кто с ними, сильнее нас… пока что. Из цесарцев что вояки, что союзники — один хрен. Но есть в Европе словечко — «репутация». Знаешь такое?

— Я даже знаю, что оно означает, — улыбнулась альвийка, осторожно поднимаясь с кресла.

— О моей репутации тебе ведомо.

— О, да. Тебя не любят и боятся.

— И правильно делают. Иной раз полезно прослыть грубым хамом, чтобы тебе верили, когда грозишь войной, — Пётр Алексеевич привлёк жену к себе. — А вот тебя, лапушка моя, любят — и неправильно делают. Тебя стоит бояться поболее, чем меня. Француз этот, Шетарди… Он ведь тебя только здесь раскусил.

— А я, Петруша, как ты и советовал, все эти годы старательно разыгрывала перед ним примерную мать семейства, — снова улыбнулась Раннэиль, прижавшись к мужу и едва не мурлыча. — Куда мне спрятать его расписку?

Государь только сейчас вспомнил, что зажал в руке исписанную французом бумагу.

— Эту, что ли?

Он повертел смятую бумажку и… скомкав её окончательно, швырнул в камин.

— Ну её к лешему, ещё и впрямь украдут, так беды не оберёшься, — засмеялся Пётр Алексеевич. — Сия бумажка уже сидит у француза в голове и держит его крепче оков железных. Коли вздумает кто её искать — пускай ищет ветра в поле. А коли маркиз наш из повиновения выйдет, так на него и иная управа найдётся…

— Пришлось же с ним повозиться, государь, — господин вице-канцлер был в приподнятом настроении: блестящее завершение двухлетней операции. — Осторожен, гадёныш. Вынужден был поднимать наших людей в Лондоне, чтобы расстарались в поисках его эпистолярии у иных его адресатов. Но ведь нашли же!

— Много хоть брал?

— Немало. У нас столько один Остерман брать не стыдится.

— Франция побогаче нас, там и послы берут, как министры, — хохотнул Пётр Алексеевич. И закашлялся: очередная осенняя простуда, помноженная на усталость после крымского похода, всё-таки уложила его в постель. Едва дотерпел беседу с Шетарди. — А хорошо ты его поймал. Я едва намёк дал, а он уж обосрался.

— Вряд ли на родине поняли бы его переписку с англичанами по поводу секретов французской коммерции в Индии, — не удержавшись, улыбнулся Никита Степанович. — Однако не единой перепиской врагов мы сильны, государь. Французы знатно обделались, когда Ласси им в отдельности от цесарцев зубы пересчитал. Одного вашего намёка на возможную войну хватило, чтобы и этот штаны испачкал. Кого бы сделали козлом отпущения, в случае чего?.. Словом, Шетарди у нас в кармане. Перед большой войной с турком лучше и не придумать. Даже если его отзовут, наши людишки в Версале позаботятся, чтобы вёл себя прилично и не уклонялся от бесед. А уж здесь-то… куда он денется?

— А что там наши заговорщики?

— Как обычно, государь. Ничего не поменялось.

— Ну, ну. Пускай и далее заговариваются, а ты не зевай. Снимешь урожай, как созреют… Добро, Никитка, иди с богом. Сейчас мои придут, с ними побыть хочу. Завтра, сам знаешь, денёк будет нелёгкий.

Господин действительный тайный советник, вице-канцлер империи, граф Никита Степанович Кузнецов не стал далее надоедать государю и откланялся.

Если взглянуть со стороны, его жизнь удалась. Рождённый при отцовской кузне, прошедший армию, вышколенный в канцелярии Иностранных дел, служивший своему государю и явно, и тайно, он, пройдя почти все ступени Табели о рангах, занимал сейчас вторую строчку. Карьер исправный, что тут скажешь. Если бы ещё государь волей своей не женил его на княжне Варваре Черкасской[1], о лучшей судьбе и мечтать нельзя было бы. А так приходится терпеть подле себя знатную дурочку, через которую получил изрядное состояние. Родовитые пошумели, пошумели, да скоро успокоились, ибо новоявленный граф оказался отменно зубастым. Теперь Кузнецов ходил в шёлковых одеждах и пышных париках, носил перстень с бриллиантом дивного голубого оттенка и разъезжал в карете. Вице-канцлер, второе лицо в Верховном тайном совете, сенатор, заместитель президента коллегии Иностранных дел… и глава тайной службы государевой.

А с Шетарди не дело, а смех один. Господин вице-канцлер хоть и был нынче богат, но брал, как все. Хотя будь его воля, не брал бы, даже если бы жил на скромное чиновничье жалованье. Во-первых, нельзя было вызывать подозрений, а во-вторых, беря деньги, он получал доступ к уху иностранных дипломатов. Лучшего способа продвинуть в нужное время нужную фальшивку не придумать. Так вот, в последние полгода он исправно брал пенсион от Шетарди. Француз наивно полагал, что таким образом держит русского вице-канцлера на крючке обязательств, но на деле впустил лису в курятник. Кузнецов некоторое время изучал господина посла и его связи, поднял своих конфидентов в Версале и Лондоне, и в результате получил сведения, за которые Пётр Алексеевич теперь крепко держит самого Шетарди. Что самое смешное — маркиз и по сей час пребывает в заблуждении насчёт персоны вице-канцлера. Не исключено, что ему же и поручит изыскать, куда император с императрицей припрятали подписанную им бумагу.

А завтра… Никита Степанович догадывался, что будет завтра, когда в «Ведомостях» пропечатают манифест императора.

…Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Альвийских, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель…