В прежние времена она бы перемахнула во двор и скрутила бы добычу собственноручно. Но сейчас прыгать почему-то не хотелось. Что-то удерживало княжну от подобной лихости. И ещё — воспоминание о неких словах, дающих немалую власть, и с которыми здесь не принято шутить.

Там стоят караульные. Там уже достаточно светло, ходят по различным делам прислуга и мелкие чиновники. Им и адресует княжна эти опасные слова.

— Слово и дело государево! — крикнула она, осторожно, чтобы не изрезать руки, высовываясь в разбитое окно. — Покушение на императора! Этого — взять живым!

Властный жест в сторону несчастного отравителя — и тот, крутнувшись волчком, завыл уже от отчаяния. Что не помешало ему брыкаться, вырываться и орать, уже будучи в руках у пары рослых гвардейцев.

— Невиновен я! Невиновен! Меня заставили-и-и!

Пусть орёт, что хочет. Половина дела сделана. Осталась сущая малость: добиться от него… нет, не признаний — правды.

Нетривиальная задачка. Но ведь Пётр Алексеевич для чего-то придумал эту особую, тайную ото всех прочих службу, чтобы знать правду, не так ли?

К воплям изловленного и ругательствам солдат, не без труда удерживавших этого весьма некрупного человека, присоединились громкие женские причитания пополам со слезами. Невесть куда пропавшая Прасковья объявилась, и тут же с воплями «миленький!» да «родненький!» бросилась спасать дружка. Её перехватили женщины, визг поднялся до небес. В довершение бедлама кто-то сдуру помянул Тайную канцелярию, в которой, де, этот молодец быстро сознается, кто его подослал. «Молодец» взвыл так тоскливо, что отозвались бродячие собаки за пустырями, а солдаты ввернули в свою брань словечки «обделался, дерьмец».

Княжна и так не испытывала никаких иллюзий по поводу личности пойманного, а приступ медвежьей болезни довершил портрет. Этот человек невероятно, просто-таки болезненно труслив. Он действительно собирался травить отставную императрицу, а когда узнал, что положил яд не в ту тарелку, пришёл в ужас. К тому же, и впрямь не слишком умён, иначе действовал бы тоньше. Сочетание трусости и глупости — это огромная брешь в его обороне. Тут даже штурма не нужно, просто заходи и бери, что хочешь… Верно говорит Пётр Алексеевич: дурак хуже изменщика. Тот, кто послал на такое рискованное дело подобного межеумка, навряд ли сам намного умнее. Хитрее — да, но ум и хитрость не одно и то же.

Мартовский воздух был стылый и влажный. Пока княжна стояла у разбитого окна, он приятно холодил руки и лицо. Но выходить на улицу по-прежнему не хотелось. Распорядившись немедля доложить о случившемся государю и ничего не трогать на месте происшествия — а осколки посуды и каша всё так же пятнали пол в коридоре — Раннэиль не спеша направилась к двери, к которой тащили задержанного. Нужно быстро провести первый, пусть поверхностный допрос, пока он раздавлен собственным страхом и не успел придумать спасительной лжи. А запах… Что ж, у всего есть и неприятная сторона.

Братья знали: если сестрица Раннэиль цветёт нежной улыбочкой и смотрит невиннейшим взглядом, кому-то вскорости очень сильно не поздоровится. И расправе не помешает ничто. Если же она предельно серьёзна, значит, готова пойти на взаимовыгодную сделку. Но из всех братьев выжил только Аэгронэль, знавший сестру с этой стороны не так хорошо, как старшие, да и не было его здесь. Так что правильно распознать настрой княжны было некому. Это, наверное, к лучшему. Суровый взгляд и пугающе спокойный тон, по её мнению, действовали на некоторых куда лучше яростных криков и угроз.

Человек уже не вырывался, но, несмотря на холод собачий в выстуженном коридоре, обильно потел. Глаза вытаращены, размером на пол-лица. Хорошо, что взгляд не бегающий. Значит, ещё не оклемался, не выискивает лазейку, с помощью которой можно увернуться от пыток.

— Ты ведь понимаешь, что натворил, — княжна, тихо шелестя шёлком платья, подошла поближе. Сомнительный аромат сделался невыносимым, но она терпела. — На царя руку поднял, это не шуточки.

— Не на царя, не на него, матушка, — отчаянно замотал головой задержанный. — Бог свидетель, не ему сие предназначалось. Бес попутал! Н-не знал я… не знал, где чья миска! Увидал, где поднос выложен красивенько, вот и подумал…

— Что ты подумал? — резко перебила его княжна. — Говори.

— Что это ей уготовили… царице опальной… Не губи, матушка! Не сам додумался, мне велено было!

Один мгновенный взгляд — и Раннэиль поняла, что сейчас всё дело будет загублено на корню. В коридор ведь и дворня набежала. Стояли молча, изредка крестясь, и слушали.

— Выйдите все, — жёстким тоном приказала альвийка.

— А ну-ка живо на двор, живо! — засуетился кто-то из старших слуг, начиная выпихивать челядь в дверь. — Ишь, уши растопырили! Пошли, пошли!

— Вас, господа гвардия, попрошу не оставлять меня наедине с этим человеком, — тем же тоном произнесла княжна, обращаясь к солдатам, когда слуги покинули коридор. — Но о том, что вы сейчас услышите, можно говорить только с государем, либо с тем, кого он сам укажет.

— Само собой, матушка, — услышала она в ответ. — Не впервой.

— Итак, — она продолжила допрос, пока пойманный не «перезрел». — Тебе было велено отравить императрицу?

— Именно так, — обречённо кивнул горе-преступник.

— Кем велено?

Человек мелко задрожал и попытался упасть на колени. Только повис на руках у дюжих гвардейцев.

— Не губи, матушка! — взвыл он, источая запах испачканных штанов и страха. — Коли скажу, не жить мне!

— А коли не скажешь, так я тебя от дыбы избавить не смогу, — княжна подпустила в голосе нотку сожаления. — Оттуда тебе одна дорога — на плаху, как покусившемуся на жизнь императора. Или императрицы, ничуть не лучше. Но если мне всё скажешь, упрошу государя, чтобы не отправляли тебя к Ушакову в подвал. Ссылкой отделаешься. Хоть и вдалеке от столицы, а жив и здоров будешь… Ну, как, согласен говорить?

— Так ведь, матушка, там такие персоны… Не то, что меня — и тебя в порошок сотрут! — человек поглядел на неё едва ли не с сочувствием. — У них везде глаза и уши, даже здесь, во дворце царском!

— Вот ты мне их и назови, — княжна впервые за весь разговор улыбнулась — холодно, страшно. — А я уж позабочусь, чтобы эти глаза поприкрывали да уши пооборвали. Мне, знаешь ли, тут ещё жить, неохота, чтобы всякие глазели да подслушивали… Итак, я жду. Выбирай, с кем говорить будешь — со мною, или с Андреем Ивановичем Ушаковым.

Надо отдать этому человеку должное: выбор он затягивать не стал. Запинаясь и потея, назвал несколько имён, да кто, где и что говорил, да какие приказания ему давали. Выложил то немногое, что ему положено было знать по невеликому статусу, минут за пятнадцать, вряд ли больше. Но имена и впрямь громкие: Долгоруковы да Голицыны. Рюриковичи и Гедиминовичи, рядом с которыми Романовы — выскочки.

— Грамотный? — выслушав его, спросила княжна.

— Н-немного, — кивнул незадачливый убивец. — Читать-писать учён.

— Пойдёшь со мной. Я дам тебе перо и бумагу, и ты всё в точности изложишь, как мне сейчас говорил… при свидетелях. Может, ещё что вспомнишь по дороге. Потом тебе дадут чистые штаны, посадят за караул, там и будешь ждать приговора государева. И молись, чтобы Пётр Алексеевич к моим словам прислушался. Всё понял?

— Всё, матушка. Всё понял. Век за тебя бога молить буду.

— Идём.

— А нам-то как быть, матушка? — спросил один из солдат. — Пост наш у этой самой двери. Никак нельзя покинуть.

— Так отправьте кого-нибудь в караулку, чтобы прислали двоих сменить вас при этом… злодее кровавом, — невесело усмехнулась княжна. — Ему сейчас охрана нужна больше, чем мне.

Разумеется, тащить задержанного в «кабинетец» никто не стал. Достаточно было выгнать заспанных писарей из комнатушки, примыкавшей к канцелярии, и, оставив при преступнике парочку солдат, отправиться, наконец, на доклад к Петру Алексеевичу. Благо, было с чем.

Она надеялась, что ему уже доложили обстановку, причём без отсебятины. Основания для оптимизма были: если бы императору не доложили, как она велела, и он не был в курсе случившегося, ей бы не дали спокойно допросить незадачливого отравителя. Значит, эту часть дела он полностью доверил ей, полагаясь на её богатый опыт по части тайных дознаний. А это, в свою очередь, значило, что сам он взялся за куда более важную часть. Раз заговорщики проявили себя активными действиями, и их имена были известны задолго до откровений попавшегося слуги, значит, плод созрел и пора снимать его с ветки.