Дальше стали набирать колхозников, женщин и молодёжь, и вот тут пошла настоящая работа.

Работа выглядела так.

Ерёмин называл фамилию. Пыжов проверял по списку возраст. Аркадий Павлович говорил, работает или нет и в какой отрасли. Ситников говорил, партийный или нет. И все вместе решали, ставить или нет.

И каждый человек ставился не сам по себе, а в графу.

— Тихонова Людмила Ивановна. Двадцать три года. Заведующая сельпо.

— Это служащая?

— Это работник потребкооперации, — уточнил Ерёмин, который в таких вещах разбирался лучше всех.

— Значит, служащая.

— Значит, служащая. Женщина, до тридцати, беспартийная.

— Три графы сразу.

— Три графы, — согласился Ерёмин и записал.

Вот это «три графы сразу» я в тот вечер услышал раз двадцать.

Потому что в этом и состояла вся арифметика: человек, закрывающий одну графу, — это балласт, а человек, закрывающий три, — это находка.

И их искали.

Искали молодых беспартийных женщин-колхозниц, потому что такой человек закрывает четыре графы разом, и я в тот вечер впервые понял, почему в советских сельсоветах сидело столько доярок.

Не для декорации.

Потому что доярка — это колхозница, женщина и, как правило, беспартийная, и если ей ещё нет тридцати, то она стоит четырёх человек.

К девяти часам у нас было заполнено девятнадцать позиций из двадцати семи.

И начались дыры.

Не хватало: двух беспартийных, трёх женщин, одного рабочего и — самое паршивое — двух человек в графу «избирались ранее не более пятидесяти процентов», то есть надо было выкинуть двух действующих депутатов.

Кого выкидывать, обсуждали двадцать минут.

Выкинули Сычёву и Твердохлеба.

Сычёву — потому что главный зоотехник и партийная, и она закрывала только одну графу. Твердохлеба — потому что он депутат с семьдесят пятого года и ни разу ни на одной сессии не выступал.

Твердохлеб, между прочим, потом обиделся.

Обиделся он всерьёз и на полгода, и обижался он не на то, что не выбрали, а на то, что не спросили, и это, если разобраться, было справедливо.

А про меня разговор был в десятом часу.

Начал его Пыжов.

Начал он его радостно, потому что Пыжов вообще человек радостный:

— А Пётр Сергеича давайте!

Тишина.

— Он молодой, — продолжал Пыжов. — Он до тридцати. Он колхозник. Он бригадир, передовик, у него бригада первая по району по зерну.

— Он кандидат в партию, — напомнил Ситников.

— Ну и что?

— Кандидат в партию — это партийный, — объяснил Ерёмин, не поднимая головы. — По графе идёт как член КПСС.

Пыжов посмотрел в бумагу.

— Дак у нас беспартийных не хватает.

— Вот именно.

Дальше они минуты четыре считали.

Считали при мне, вслух, и говорили обо мне в третьем лице, как говорят о позиции в списке, и это, надо сказать, довольно интересное ощущение.

Итог был такой.

Если поставить Лыткина, то он закрывает две графы: колхозник и молодёжь до тридцати. И одновременно ухудшает две: партийные и мужчины.

А если поставить на это место доярку моложе тридцати, она закроет четыре.

— Не проходит. — Ерёмин вычеркнул.

И вот тут со мной случилась вещь, которой я от себя не ожидал.

Меня задело.

Я не хотел в депутаты. Я в депутаты не хотел совершенно и абсолютно искренне: у меня бригада, кандидатский стаж, политинформации раз в две недели и шестьдесят два двора агитации в феврале.

Депутатство мне было нужно как третья нога.

И когда Ерёмин провёл карандашом по моей фамилии, я почувствовал ровно то, что чувствует человек, которого не взяли в команду, куда он и не собирался.

Секунд на десять.

Потом прошло, и я даже усмехнулся, но десять секунд оно было, и я их запомнил.

Ситников, кстати, на меня в этот момент посмотрел.

Посмотрел он коротко и без всякого выражения, и я до сих пор думаю, что он именно этого и ждал и именно ради этого меня позвал.

Мать всплыла в двадцать минут одиннадцатого.

Всплыла она в тот момент, когда искали последнюю женщину-колхозницу, беспартийную, и когда все подходящие уже были записаны.

Назвал её Аркадий Павлович.

— Лыткина Марфа Ивановна.

Ерёмин посмотрел в список.

— Пятьдесят один год.

— Доярка. Двадцать первый сезон.

Ситников поднял глаза:

— Беспартийная.

— На аппаратах с июля, — добавил председатель. — Первая пошла, добровольно.

Ерёмин стал считать.

Считал он вслух, водя карандашом по графам, и я слушал, как мою мать раскладывают на признаки.

Колхозница — раз.

Женщина — два.

Беспартийная — три.

Ранее не избиралась — четыре.

Двадцать лет стажа на одном месте — это не графа, но это то, что называется «трудовые заслуги», и оно идёт в характеристику.

— Четыре графы, — подытожил Ерёмин.

— Четыре, — подтвердил Пыжов.

Аркадий Павлович пожал плечами.

— Ну и всё тогда.

Записали.

Заняло это, если по секундомеру, минуты полторы.

Полторы минуты — от того момента, как её назвали, до того, как Ерёмин поставил галочку.

Никто не обронил ни одного плохого слова.

Никто её не выбирал специально, никто ей не делал одолжения, и никто, включая меня, в тот момент не подумал, что происходит что-то значительное.

Просто закрылась последняя дыра в графе.

И на этом мы разошлись, потому что было двадцать минут одиннадцатого, а в понедельник ремонт.

Домой я шёл десять минут и всю дорогу думал.

Думал я не про мать.

Думал я про то, что я в этой комнате пять часов смотрел, как работает механизм, и механизм этот был мне до отвращения знаком.

Это была та же машина, что и мои слова.

Наверху пишут показатель. Показатель спускают вниз. Внизу сидят пять человек и подгоняют живых людей под цифру, и подгоняют они их честно, добросовестно и с полным пониманием дела.

И получается правильный результат.

Состав действительно выходит нормальный: там будут доярки, механизаторы, фронтовики, учительница и продавщица, а не двадцать семь начальников. Идея работает.

Только человек в ней — это набор признаков.

Моя мать в тот вечер была «колхозница, женщина, беспартийная, ранее не избиралась» — четыре графы, — и всё, что она делала двадцать один год, поместилось в строчку «трудовые заслуги» и никакого веса при подсчёте не имело.

Я это, между прочим, знал и раньше.

Я это знал по снабжению: я сорок лет писал бумаги, в которых люди были позициями, и меня это ни разу не задело.

А тут задело, потому что позиция была моя мать.

Сказали ей двадцать первого, в понедельник.

Сказал Ерёмин — пришёл на ферму, дождался конца дойки и объявил в красном уголке при трёх свидетелях, что её выдвигают кандидатом в депутаты сельского Совета.

Мать отказалась.

Отказалась она сразу, твёрдо и без всякого кокетства, и мотивировала так: работа, ферма, аппараты, дом, некогда.

Ерёмин ушёл ни с чем.

Двадцать второго пришла Сычёва.

Тамара Ильинична говорила с ней двадцать минут в проходе первого корпуса, и что она ей говорила, я не знаю, но мать отказалась второй раз.

Двадцать третьего пришёл Ситников.

Про этот разговор мне рассказала мать, и рассказала она мне его в феврале, коротко, и я его тут привожу с её слов.

Ситников пришёл к нам домой вечером.

Я был в мастерской. Он посидел с ней на кухне минут сорок, выпил чаю и, по её выражению, «объяснил».

Объяснил он вот что.

Что состав уже согласован в районе и что если она откажется, то заново пересобирать придётся весь список, потому что её место в графе никем не закрывается.

Что искать будут женщину-колхозницу до пятидесяти, беспартийную, ранее не избиравшуюся, и такой в селе больше нет.

И что, значит, кто-то другой откажется от чего-то другого.

— И что ты?

— А что я. Я согласилась.

— Мам, ты из-за этого согласилась?

— А из-за чего ещё.

Она мыла посуду.