Из чего следует, между прочим, важная вещь, которую я тогда понял только наполовину: в колхозе легче всего разрешают то, что нужно наверху, и совершенно неважно, зачем это нужно тебе.

Я, впрочем, был доволен.

Я был доволен два дня.

Собрание звена мы провели четырнадцатого, во вторник, в мастерской, после смены.

Народу пришло больше, чем звено.

Пришли трое из звена — Мишка, Санька и Гнидин. Пришёл Дудник, потому что ему было интересно. Пришли Клюев с Прохоровым, которые в звено не входили и пришли просто так. Пришёл Сомов и сел в углу. Пришёл Ганин с тетрадкой, потому что услышал слово «собрание».

Итого одиннадцать человек.

Я объяснил суть за шесть минут.

Суть была такая: на уборке звено работает на едином наряде. Что заработали — общее. Делим не по выработке, а по коэффициентам, которые ставите вы сами, здесь, вслух, друг другу.

Договорил я и сел.

Тишина стояла секунд двадцать.

— То есть как это — сами? — уточнил Гнидин.

— Сами. Втроём. Обсуждаете и ставите.

— А кто пишет?

— Я пишу. Что скажете, то и напишу.

Гнидин посмотрел на Мишку.

Мишка смотрел в пол.

Дальше было два часа, и я эти два часа запомнил дословно.

Начали, естественно, с того, что всем предложили поставить поровну.

Предложил это Гнидин.

— Дак а чего делить-то? Работали вместе.

— Работали вместе, — согласился Санька.

— Ну и всё.

— Не всё. Смысл в том, чтобы не поровну. Иначе это тот же наряд, только бумаги больше.

— А зачем не поровну?

И вот тут вылезло.

Клюев из угла — а Клюев в звено не входил вообще и права голоса не имел никакого — обронил негромко, но так, чтоб слышали все:

— Затем, что Валентин у нас в феврале месяц гуляет, а получает как люди.

Стало очень тихо.

Гнидин медленно повернулся.

— Ты чего вякнул?

— Что слышали, то и вякнул.

— Ты про февраль мне будешь?

— А чего, февраля не было?

Дальше они минуты полторы говорили одновременно, и я в это не лез, потому что лезть было нельзя: они с семьдесят шестого года не работают в паре, и причина — не февраль, а свадьба, на которой Гнидин что-то брякнул про клюевскую сестру, и все в мастерской это знали.

Разнял их Сомов.

Разнял он их тем, что встал и вышел, громко хлопнув дверью, и оба замолчали, потому что Сомову шестьдесят и он завмастерской.

Потом сидели ещё час.

За этот час выяснилось следующее.

Санька готов поставить Мишке больше, потому что «Иваныч и правда тянул». Мишка отказывается наотрез. Гнидин молчит и смотрит в стол. Ганин ведёт запись.

— Загорулько. Ты чего отказываешься?

— Не хочу.

— Ты работал больше.

— Ну работал.

— Ну и?

Мишка поднял голову.

— Петь. Ты соображай, чего просишь. — Он говорил спокойно, без всякой обиды. — Ты меня просишь при Валентине сказать, что я стою больше, чем Валентин. Ага?

— Не сказать. Поставить цифру.

— Это одно и то же.

Он помолчал.

— У меня Зойка Гнидина крёстная у младшего, — сообщил Мишка бревну, то есть верстаку. — И у моей матери сестра за Валентиновым дядькой. Мне с ним ещё сорок лет тут жить.

Я сидел и понимал, что он прав.

Тут не производство. Тут двести с чем-то дворов, где все всем родня в третьем колене, и где цифра, поставленная человеку вслух, при свидетелях, живёт потом двадцать лет и переходит на детей.

Сорок один рубль стоит меньше.

Кончилось всё в половине десятого.

Звено поставило всем по единице.

Постановили единогласно, при одиннадцати свидетелях, и Ганин это записал в тетрадь, и я это записал в ведомость, и подряд у нас, таким образом, состоялся: единый наряд, коллективная ответственность, коэффициент трудового участия — один и ноль на каждого.

Тот же самый наряд, только бумаги больше.

Аркадий Павлович отчитался в район, что бригада работает по коллективному подряду, и это была чистая правда.

В графе стояло: одно звено. Три человека.

Район был доволен.

Ганин догнал меня во дворе мастерской.

Догнал он меня сразу после собрания, в темноте уже, с тетрадкой в руке, и вид у него был не то чтобы расстроенный, а именно недоумевающий.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Я не понял, что сейчас произошло.

Я закурил.

— А что тут понимать.

— Вы два часа обсуждали коэффициенты и в итоге поставили всем одинаковые. — Он поднял тетрадку. — Я записывал. Я записал одиннадцать реплик и не могу восстановить логику.

— Логики нет.

— Логика есть всегда.

Вот тут я на него посмотрел.

Эдуарду Вениаминовичу Ганину было двадцать пять лет, он третий год жил в селе, он ходил на ферму в обход из-за гуся и знал в лицо человек полтораста. И он был совершенно, абсолютно уверен, что если он записал одиннадцать реплик, то из них должна складываться логика.

— Эдуард. Ты знаешь, кто у Загорулько крёстная у младшего?

— Нет.

— Зойка Гнидина.

Он подумал.

— И что?

— И то, что Мишка не может при Валентине сказать, что он дороже Валентина.

— Но он же действительно работал больше.

— Работал.

— И все это знают.

— Все это знают, — согласился я. — А сказать нельзя.

Ганин молчал секунд десять.

— Это же нерационально, — выговорил он наконец.

— Абсолютно.

— И вы с этим ничего не сделаете?

— Ничего.

Он постоял, посмотрел в тетрадку, потом закрыл её и сунул под мышку.

— Тогда я не буду это записывать, — решил он.

— Почему?

— Потому что я не понимаю, что записываю, — объяснил Ганин и пошёл к воротам.

Дошёл он до ворот, остановился и обернулся.

— Пётр Сергеевич. А у меня в селе крёстных нет ни у кого.

Выговорил он это без всякой жалости к себе, как справку, и ушёл.

А я остался стоять с сигаретой и думать, что вот это, пожалуй, и есть самая точная фраза, какую я слышал за весь тот август, и что человек, который её произнёс, понятия не имеет, что он её сказал.

Про бабье продолжение я узнал в четверг.

Узнал я его, разумеется, у сельпо.

Дело в том, что мужики после собрания пошли по домам и всё пересказали, и пересказали каждый по-своему, и к среде в селе жила версия, по которой Клюев на собрании обозвал Гнидина алкашом, а Загорулько потребовал себе полторы ставки.

Ни того ни другого не было.

К четвергу это уже дошло до жён, и в четверг у прилавка Клюиха и Зойка Гнидина оказались в одной очереди.

Разговор шёл минут восемь.

Начался он с того, что Зойка попросила пропустить её вперёд, потому что ей на дойку, и Клюиха пропустила, и обронила при этом одну фразу — про то, что некоторым везде без очереди.

Дальше вспомнили всё.

Вспомнили февраль. Вспомнили свадьбу семьдесят шестого года. Вспомнили, кто кому сколько задолжал в семьдесят третьем и чья мать что ляпнула про чью свекровь.

Про деньги при этом не было сказано ни слова.

Ни разу, ни одной цифры, ни одного упоминания рублей — потому что про деньги вслух не говорят, и обе это умели с рождения.

Людка их развела.

Развела она их профессионально: громко объявила на весь магазин, что привезли сгущёнку, и очередь мгновенно переориентировалась.

Сгущёнки было двенадцать банок.

В ту же неделю Витьке сняли гипс.

Сняли раньше срока, потому что срослось хорошо, и наложили другой, полегче, и разрешили вставать на костылях, и в пятницу его привезли домой.

Домой его привёз Прохоров.

Встречали его человек пятнадцать, и он вылез из кабины сам, отказавшись от помощи, и на костылях дошёл до крыльца, и на крыльце ему помогли, потому что три ступеньки.

Во дворе Витька огляделся.

— Заросло, — определил он.

Двор действительно зарос: Тонька в июле была в больнице через день, и полоть было некогда, и лебеда у забора стояла по пояс.

— Ну ничего. Я тут сидеть буду, глядеть.

Он сел на скамейку у стены и вытянул ногу.