'11.06. Импортозамещение. У Кузнецовых, за столом. Про подшипники. Дудник не переспросил.

06.07. Отрицательный рост. Стан, обед. При Сычёвой. Сычёва взяла сразу.

14.06. «Довести до логического завершения» — правление, со слов Лобанова. Не его слова'.

И ещё четыре строчки ниже, которых я за собой не помнил, а они там были, с датами.

Я сидел и читал.

— Это что? — спросил я наконец.

— Это то, что я записываю с июня.

— Зачем?

— Не знаю. — Зина села напротив. — Сначала думала, что мне пригодится. Потом перестала думать.

Я закрыл тетрадку.

— Откуда вы это берёте? — спросила она.

— Придумываю.

— Нет.

— Зинаида Петровна…

— Не придумываете. — Она смотрела на меня спокойно, без нажима, как смотрят на цифру, которая не сходится. — Придуманное слово звучит по-другому. Оно неловкое, его надо объяснять. А ваши все ложатся с первого раза, как будто их уже кто-то обкатал. Вы их откуда-то знаете.

Я молчал.

— Мне, — проговорила Зина, — всё равно откуда.

— Правда?

— Правда. — Она подвинула тетрадку к себе. — Мне интересно другое. Вы понимаете, что вы делаете?

— Что я делаю?

— Вы даёте людям слова, которыми удобно врать.

В кухне стало очень тихо.

— «Падение надоев» — это стыдно, — продолжала она ровно. — Это надо объяснять, за это спрашивают. А «отрицательный рост» — не стыдно. Это уже цифра, а не беда. Сычёва теперь напишет так в район, и в районе так и прочитают, и никто ни разу не спросит, почему у коровы молока меньше.

Я хотел что-то ответить и не ответил.

— И вы это знали заранее, — закончила Зина. — Вот что мне не нравится.

Я сидел на её кухне, при лампочке, с прошлогодним вареньем перед носом, и мне было двадцать три года, и меня в первый раз за две жизни поймали.

Не за руку. Хуже.

Потому что она попала в самое то. Я действительно знал заранее. Я знал это про каждое слово, которое произносил, потому что видел, как за сорок лет этот язык вырастет из смешных канцеляризмов в отдельную реальность, в которой ничего никогда не падает, а только растёт с минусом.

Я это знал и всё равно раздавал.

Из любопытства, из скуки, из того тихого удовольствия, которое человек испытывает, когда он один в комнате знает, чем всё кончится.

— Зачем вы это делаете? — спросила она.

— Не знаю.

Это была чистая правда, и она, по-моему, это услышала.

Зина посмотрела на меня ещё секунды три и убрала тетрадку обратно в буфет.

— Ладно. Чаю ещё?

— Давайте.

Она пошла к плите.

Кухня у неё маленькая, от стола до плиты полтора шага, и, когда она проходила мимо, я поймал её за руку.

Я не собирался. Я вообще не думал ни о чём таком ни в тот вечер, ни до него.

Она остановилась.

Она не выдернула руку и ничего не спросила, и стояла так секунды две, глядя куда-то мимо меня, на буфет, и потом повернула голову.

Дальше рассказывать я не буду.

Скажу только, что в доме было очень тихо, что окно на кухне осталось открытым и в него всю ночь шёл запах травы с огорода, и что никто из нас не произнёс ни одного лишнего слова, и это, наверное, было самое честное во всей истории.

Ушёл я во втором часу.

На улице стояла та полная июльская темнота, которая держится часа три и потом сразу светлеет. Было тепло. Пахло пылью и остывшей крапивой.

На углу, у колодца, кто-то стоял и курил.

Я увидел только огонёк, метрах в сорока, и не разобрал, кто это. Он, наверное, тоже не разобрал.

Я дошёл до дома, разделся в сенях и лёг.

Мать спала.

Наутро я её увидел в конторе.

Я пришёл за нарядом, а она стояла у своего стола с той же папкой, что вчера, в конторской блузке, с прямой спиной и с двумя ручками в стакане.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна.

— Здравствуйте.

Она подняла голову ровно на столько, на сколько поднимают на любого вошедшего.

— Я по сенокосу. Вы сказали, поправите.

— Поправила. — Зина достала лист. — Сорок гектаров сняла, они ушли во вторую бригаду. Солярку переписала на летучку. По восемнадцати гектарам сделала запрос Лобанову, будет объяснительная.

— Понятно.

— Распишитесь вот здесь.

Я расписался.

— Спасибо.

— Не за что, — сказала Зина.

И всё.

Ни взгляда, ни паузы, ни того особенного тона, по которому в деревне за секунду всё считывается. Ничего. Она была вежлива ровно настолько, насколько вежлива главный экономист с механизатором, у которого не сошлись гектары.

На пороге я обернулся.

Обернулся я, честно говоря, чтобы что-то сказать. Не знаю что. Что-нибудь человеческое, потому что уходить вот так было неправильно и оставляло во рту привкус.

Зина в этот момент подняла голову.

Она посмотрела на меня одну секунду и еле заметно, одним движением бровей, показала «нет».

И опять уткнулась в папку.

Я вышел на крыльцо и постоял.

И понял, что она сделала это не для себя, а для меня, — потому что если бы она хоть раз посмотрела иначе, в конторе сидело четыре человека, и к обеду знало бы село.

Больше мы к этому не возвращались.

За всё оставшееся лето, за всю осень и за всю зиму — ни разу, ни словом, ни намёком. Мы разговаривали про гектары, про центнеры, про солярку и про нормы выработки, и разговаривали хорошо, потому что нам было о чём.

В четверг вечером я зашёл в клуб.

Зашёл ни за чем — шёл мимо, услышал и зашёл, и встал в дверях, где стоят те, кто не собирается садиться.

Их было уже одиннадцать.

За две недели хор оброс: к первым пятерым прибились две доярки, Санька Кузнецов, которого притащил Мишка, жена Прохорова и почему-то Пыжов, который петь не умел совсем, но присутствовал.

Нина сидела за пианино.

Инструмент после настройки звучал как другой инструмент, и это было слышно даже мне.

Они разучивали что-то на два голоса, и разучивали долго, и я минут пятнадцать наблюдал, как одиннадцать взрослых людей послушно повторяют одну фразу по восьмому разу, потому что девушка двадцати трёх лет говорит «ещё раз».

Дробот стоял с краю.

Он держал низ так, что под ним, я клянусь, слегка отзывалась батарея.

Мишка пел мимо, но с таким лицом, что было понятно: он тут не за пением, он тут за тем, чтобы стоять рядом со своим учеником и иметь к этому отношение.

Верка мыла пол в фойе.

Она мыла его третий раз за вечер, и слышно её было отлично, и я, проходя мимо, поздоровался, и она ответила.

Потом они спели наконец целиком.

Спели плохо. Спели ужасно, по правде говоря: Дудник влез не туда, доярки разошлись, Пыжов гудел. И всё равно был один кусок, секунд на восемь, где всё вдруг сошлось, и по спине у меня прошло.

Нина сняла руки с клавиш: «Вот. Слышали?»

Они не слышали.

Я слышал и стоял в дверях с очень паршивым чувством, и паршиво мне было не от них, а от себя, и я это про себя тогда же и отметил, потому что было бы удобно списать на музыку.

Гусака, кстати, к четвергу выпустили.

Он вышел из сарая злой, как чёрт, и в первый же вечер погнал по улице Пыжова, который к гусю вообще никакого отношения не имел.

А противно мне стало через день.

Стало мне противно не из-за неё и не из-за того, что было. Из-за того, что я сделал дальше.

В пятницу вечером я сидел дома и ел, а мать штопала, и я поднял голову.

— Мам.

— М.

— В воскресенье пойдём.

Она не сразу поняла.

— Куда?

— К Нюре.

Игла у неё остановилась.

Мать положила штопку на колени и очень медленно, очень аккуратно сняла очки, которые надевала только для шитья.

— Тридцать первого? — переспросила она.

— Тридцать первого.

— Петя.

— Что?

— Ты не шутишь?

— Мам, ну какие шутки.

Она встала.

Она встала и пошла зачем-то к сундуку, потом остановилась на полдороге, потом вернулась и села обратно, и я в первый раз в жизни увидел, как моя мать не знает, что делать руками.