Семнадцать лет сценической жизни приучили меня проверять одежду в движении. Я прошёл несколько шагов, сел, снова встал, повернулся боком. Костюм нигде не тянул и не стеснял движений.

Илларион Петрович вошёл уже одетым для выезда. Он подошёл ближе и оглядел меня. Достал из кармана небольшой футляр.

— Алексей Николаевич, я хочу дать вам ещё одну вещь.

Он открыл футляр. На тёмной подкладке лежал золотой перстень с печаткой.

— Этот перстень я носил в молодости, — сказал князь.

Он показал рукой тот, что был на нём сейчас.

— Это отцовский.

Я взял кольцо. Увидел на печатке герб Неретинских.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Наденьте его сегодня, — попросил он.

Я попробовал надеть кольцо. На указательный палец оно не прошло, на среднем село как раз.

Внизу хлопнула дверь, послышались голоса.

— Пора, — сказал князь.

Мы спустились. Сергей Петрович с женой уже ждали в передней. Сергей Петрович повернулся к нам и почти сразу заметил кольцо. Его взгляд задержался на моей руке, потом поднялся к лицу брата.

— Илларион?

— Я так решил, — ответил Илларион Петрович.

Из передней сообщили, что экипажи поданы.

Илларион Петрович поднялся по ступеням первым. Я пошёл следом. В передней было тесно. Служители принимали шинели и шубы, уносили их за перегородку и возвращались за следующими. Мужчины снимали перчатки, дамы поправляли накидки и причёски перед зеркалом у лестницы. Пахло воском, духами и нагретой шерстью. Сверху доносились голоса; время от времени общий гул перекрывал смех, потом снова сливался в однородный шум.

Сергей Петрович встретил нас на площадке второго этажа.

— Алексей Николаевич, вы ведь помните наш разговор за ужином? — спросил он.

— Разумеется, — ответил я.

Сергей Петрович улыбнулся.

— Тогда я спокоен.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Я тоже на вас рассчитываю.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Речь будет.

Сергей Петрович распахнул дверь в зал. После передней с её шубами, лакеями и теснотой помещение показалось огромным. Под высоким потолком горели люстры. В зеркалах между окнами повторялись ряды свечей, блеск эполет, светлые платья, лица. Возле стен стояли кресла и стулья; часть гостей уже сидела, остальные разговаривали группами у окон и между рядами.

Мужская половина зала была преимущественно тёмной. Военные мундиры (зелёные, синие, почти чёрные при свечах) перемежались гражданскими. На груди у пожилых офицеров виднелись орденские кресты и медали. У одного через плечо шла лента, другой опирался на трость и слушал собеседника, чуть выставив вперёд плохо сгибавшуюся ногу. Рядом стояли молодые офицеры: узкие талии, высокие воротники, начищенные сапоги, ещё не потускневшее шитьё.

Штатское платье было сдержаннее: чёрные и тёмно-синие фраки, белые галстуки, светлые жилеты, золотые цепочки часов. У нескольких штатских на груди тоже были награды.

Дамы добавляли залу цвета. Светлые и тёмные шелка, ленты в волосах, кружева, серьги и ожерелья вспыхивали всякий раз, когда женщина поворачивала голову к собеседнице. У молодых чаще встречались цветы в причёсках; дамы постарше предпочитали драгоценности. Веера держали в руках или на коленях и лишь изредка раскрывали.

Возле окна беседовали трое пожилых военных. Чуть дальше две дамы рассматривали только что вошедшую пару. Молодой офицер уступил кресло женщине в тёмном платье и остался стоять за её спиной. Некоторых из собравшихся я уже видел. Других я узнал не сразу и лишь после некоторого раздумья вспомнил, где их встречал: на губернском балу.

Когда мы вошли, стоявшие у дверей обернулись. Последовали поклоны. Илларион Петрович отвечал на приветствия и шёл через зал. Сергей Петрович держался немного в стороне, несколько раз задерживался возле гостей и снова догонял нас.

Мы остановились у небольшого стола, установленного перед собравшимися: на нём лежали бумаги, рядом — чернильница и песочница. У стены оставались свободные кресла. Между столом и первыми рядами было достаточно пространства для выступающего.

Я осмотрел зал ещё раз. Среди собравшихся было немало людей возраста Иллариона Петровича и старше. Одни в 1812 году были ещё детьми или совсем молодыми, другие встретили войну уже взрослыми. На груди у нескольких пожилых военных блестели награды.

Сергей Петрович подошёл ближе.

— Можно начинать, — произнёс он.

Илларион Петрович посмотрел на меня, спросил:

— Готовы?

— Да, — ответил я.

Илларион Петрович слегка коснулся моего плеча.

— Тогда удачи, Алексей Николаевич, — сказал он.

Сергей Петрович улыбнулся.

Илларион Петрович направился к собравшимся. Разговоры начали стихать ещё по мере его приближения. Сначала обернулись те, кто стоял ближе. Затем один за другим замолкали остальные. Стоявшие у окон подошли ближе, несколько мужчин заняли свободные места. Последние голоса смолкли у дальней стены. Князь остановился перед залом.

— Милостивые государи!

Он подождал, пока к нему повернутся те, кто ещё устраивался на местах, и продолжил:

— Благодарю вас за то, что вы откликнулись на моё приглашение и приехали сегодня. Рад вас всех видеть. О том, ради чего мы здесь собрались, вам сейчас расскажет мой сын, Алексей Николаевич Ветров.

Несколько человек сразу повернулись в мою сторону. В первом ряду один мужчина наклонился к соседу. В глубине зала скрипнуло кресло. Илларион Петрович отступил на шаг. Я вышел вперёд. Остановился перед собравшимися.

В первых рядах сидели пожилые военные, рядом с ними — несколько неюных дам. За ними виднелись белые воротники, мундиры и тёмные фраки. У стены стояли несколько молодых офицеров. Среди них я заметил Сабурова — тот смотрел на меня пристально, не без удивления. Я обвёл взглядом зал.

— Милостивые государи, — произнёс я, — со дня, когда неприятель перешёл русскую границу, прошло двадцать девять лет…

— … Двадцать девять лет — срок большой для человеческой жизни и ничтожный для истории. Ещё живы люди, которые помнят тот год не по книгам. Ещё можно услышать голос человека, который видел уходившие полки, провожал ополчение, ждал известий, встречал вернувшихся. Ещё хранятся письма, написанные в дороге и на квартирах, свидетельства о службе, наградные бумаги. Ещё есть у кого спросить, откуда взялась старая рана, почему столько лет хранится потемневшая медаль, кому принадлежал портрет человека в мундире, висящий в дальней комнате.

Ещё можно спросить. Но именно поэтому мы слишком легко откладываем этот вопрос. Нам кажется, что времени много. Что письмо пролежало в столе тридцать лет и пролежит ещё тридцать. Что отец рассказывал эту историю десятки раз и расскажет снова. Что старая тётушка всегда помнила, в каком полку служил её брат. Что имя, известное всей семье, невозможно забыть.

А потом однажды спросить будет уже некого. Сначала уходит тот, кто помнил всё. После него остаются дети. Они помнят главное: отец был на войне, был ранен, дошёл до Парижа, вернулся домой. Им ещё знакомы имена его товарищей, они ещё знают, откуда пришло то или иное письмо.

Потом остаются внуки. Они знают меньше. Дед служил. Дед воевал с французами. Дед получил медаль. Ещё через поколение остаётся: «Кажется, прадед воевал в двенадцатом году».

А потом при переезде потеряется письмо. После раздела имущества одна бумага оказывается у одного наследника, другая — у другого. Старую тетрадь выбрасывают, потому что никто уже не понимает, чьей рукой она написана. С портрета смотрит офицер, чьё лицо знакомо всей семье, а имени его никто назвать уже не может.

Так исчезает память. Не громко. Не в один день. Никто не принимает решения забыть своего отца или деда. Просто одна подробность уходит за другой, пока от человека, который жил, любил, боялся, терпел холод, кровь и голод, шёл под выстрелы и вернулся домой — или остался лежать далеко от него, — не остаётся нескольких слов.