В понедельник мать варила в чужом доме щи.

Идея была моя, а исполнение целиком её, и она вошла в него с такой основательностью, что к обеду я перестал понимать, кто там кому помогает.

— Печку с утра топить, — распоряжалась мать. — С шести. Чтоб к двенадцати дух устоялся.

— Марфа Ивановна, а если они утром приедут?

— Не приедут утром. Они в район сперва заедут, потом в Новосёлово, а к нам после обеда. — Мать поставила чугун. — Они всегда так ездят.

Она принесла с собой не только капусту.

Она принесла кринку, полотенце, две тарелки с щербинками, кружку, солонку деревянную и половник, и всё это разложила и расставила так, чтобы выглядело обжитым: тарелки не в стопке, а одна в раковине; полотенце не свёрнутое, а брошенное на спинку; кружка на столе недопитая.

— Мам, ну кружка-то зачем.

— Затем, что если всё чисто убрано, значит, не живут. — Она отступила, посмотрела и передвинула кружку на два сантиметра. — Живут — это когда не убрано, но и не свинарник.

Нина стояла рядом и смотрела на неё как на профессора.

Они с матерью сошлись за один день, чего я не ожидал.

Мать её к вечеру уже звала Ниночкой, учила закрывать огурцы и рассказывала про свою свекровь, а Нина слушала, задавала вопросы и один раз засмеялась так, что мать засмеялась тоже.

Веник в это время топил и копал.

Яма у него была уже метра на полтора, стенки вертикальные, ровные, и по краю он выложил вынутую землю в аккуратный вал. Копал он теперь правильно — я один раз показал, и больше объяснять не пришлось.

Вечером он вылез, умылся и объявил:

— Мне выделили шкаф.

— Какой шкаф?

— В конторе. Под документацию по охране труда. — Он вытирал очки. — Там уже что-то лежит. Бумаги с семидесятых годов, судя по датам. Я разберу, когда будет время.

— Не будет у тебя времени.

— Будет, — ответил он.

Вечером в понедельник я их натаскивал.

Мы сидели втроём за столом в их доме, при остывающих щах, и я объяснял, что будут спрашивать и что надо отвечать.

Спрашивать должны были три вещи: когда вселились, как дом и есть ли претензии.

— Вселились шестого. Не «шестого приехали», а «шестого вселились». Живём с шестого. Ни одной ночи не пропустили.

— Хорошо, — кивнула Нина.

— Дом хороший.

— Дом хороший.

— И не просто «хороший», а с подробностью. Люди верят подробностям, а не словам.

Нина подумала секунды две.

— Потолки высокие, окна на юг. — Я в первую ночь плакала, а наутро вышла и обалдела.

Я на неё посмотрел.

Она это выдала не задумываясь, готовым куском, с интонацией и с паузой в нужном месте, и я даже не сразу нашёлся что ответить.

— Вот так, — сказал я наконец. — Ровно так.

— А про воду?

— Про воду скажешь как есть, но весело. Если про недостаток сказать весело, его записывают как мелочь.

— Носим с колонки, я даже похудела, — предложила Нина.

— Годится.

Тогда я повернулся к Ганину.

— Эдуард. Ты когда вселился?

— Шестого июня.

— А ночевал где?

Он снял очки.

— Восьмого, девятого, десятого и далее — у Мокеевой Дарьи Тимофеевны. В связи с болезнью жены.

— Я тебя не про это спросил.

— Вы спросили, где я ночевал.

— Эдуард.

— Пётр Сергеевич. — Он положил очки на стол и потёр переносицу. — Я понимаю, что от меня требуется. Я не отказываюсь помогать. Я вам совершенно честно говорю: если человек в форме задаст мне прямой вопрос, я на него отвечу так, как есть. Это не убеждение. Я просто не умею иначе — я пробовал, у меня получается хуже, чем если сказать правду.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Тогда молчи.

— Если ко мне обратятся напрямую…

— Тогда отвечай коротко и про технику. Про трубы, про уклоны, про что хочешь. Просто не открывай рот первым.

— Хорошо.

Нина в это время собирала со стола и на нас не смотрела.

Собирала она медленнее, чем нужно.

Комиссия приехала во вторник в четвёртом часу, на двух машинах.

Приехало пятеро.

Возглавлял инспектор райисполкома по фамилии Гундарев — грузный мужчина лет пятидесяти, в рубашке с короткими рукавами, с портфелем и с тем выражением лица, какое бывает у человека на четвёртом объекте за день. С ним женщина из того же отдела, Тамара Игнатьевна, худая, в очках на цепочке, с блокнотом. С ними Аркадий Павлович, Гаврилыч и ещё один.

Ещё один был из ПМК.

Я его увидел последним, когда он вылезал из второй машины, и у меня внутри что-то опустилось.

Он был молодой, лет тридцати, в галстуке, и в руках у него была папка. Приехал он не по вводу жилья. Приехал он потому, что в ПМК номер четыре тринадцатого июня поступил заказным письмом акт на девятнадцать пунктов.

Всё это стадо пошло по тропинке к крыльцу.

Тропинка держалась. Герань стояла на всех трёх подоконниках, а из трубы шёл дым, потому что мать топила с шести утра, и на плите доходили щи, и запах из открытой двери был такой, что Гундарев ещё от калитки повёл носом.

Нина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.

Фартук был мамин.

У верёвки Тамара Игнатьевна притормозила.

Гнидинские кальсоны висели рядом с Нининой кофтой, и разница бросалась в глаза даже мне: короткие, широкие в поясе и явно с другого человека.

— А это чьё? — спросила она без умысла, просто потому, что глаз зацепился.

— Мужнины, — отозвалась Нина с крыльца. — Рабочие. Ему в правлении выдали, что было, то и дали. Он в них яму копает.

Тамара Игнатьевна посмотрела на Ганина, который стоял тут же — тощий, длинный, в очках, — и сочувственно покивала.

— Это они умеют.

Дальше я стоял у забора и смотрел, как это делается.

— Здравствуйте! Ой, вы извините, у меня руки… Заходите, заходите, у меня там на плите.

— Ганина Нина?

— Нина Сергеевна. Проходите, только вы через порог осторожно, я его всё мужа прошу подбить.

Она провела их в дом.

Я пошёл следом, потому что во дворе стоять было хуже, чем внутри.

В доме было жарко и пахло щами, капустой и мытыми полами. На столе стояла недопитая кружка. На спинке стула висело полотенце. Тюль с прожжённой дырой висел дырой к стене.

Тамара Игнатьевна открыла блокнот.

— Вселились когда?

— Шестого июня. — Нина ответила мгновенно и совершенно спокойно. — Шестого приехали, шестого и ночевали, прямо на чемоданах. Я в первую ночь плакала, честно скажу.

— Что так?

— Ой, ну а как. — Нина махнула рукой. — Двадцать три года, из города, приезжаешь — темно, ничего не знаешь. А наутро вышла — а тут такая красота. Вы видели, какой у нас вид с крыльца?

Гундарев видел.

— Дом-то как? — спросил он.

— Дом хороший.

Сказано это было так просто, что я поверил.

— Просторный, — продолжала Нина. — Потолки высокие, окна на юг. Мы за две недели уже обжились. Вон герань, я её у соседки взяла отросточками, она у меня прижилась.

Мокеихина герань стояла на подоконнике в жестянке из-под краски и цвела как проклятая.

Тамара Игнатьевна записала.

— А удобства?

Вот здесь.

Я стоял у притолоки и почувствовал, как у меня напряглась спина.

— С удобствами пока не всё, — призналась Нина с той интонацией, с какой говорят о мелком домашнем неудобстве. — Воду не подвели, носим с колонки. Я вам честно скажу — я даже похудела.

Женщина из района засмеялась.

Она засмеялась искренне, и вот в эту секунду всё было кончено, потому что дальше она уже была на стороне Нины и записывала то, что Нина ей говорила.

— А ванна-то стоит?

— Стоит. Мы в ней пока картошку держим.

Смеялись все, включая Гундарева.

Смеялся и Аркадий Павлович — коротко, ровно на столько, на сколько положено.

Человек из ПМК всё это время молчал и осматривался.

Потом он открыл папку.

— Позвольте. — Он говорил вежливо. — Ганин Эдуард Вениаминович — это ваш супруг?

— Мой.

— Он направил в наш адрес акт. От тринадцатого июня. Девятнадцать пунктов.