Это заняло у меня декабрь и половину января.

Витька пришёл в мастерскую четвёртого декабря.

Пришёл как договаривались в сентябре: зимой машины стоят, шофёр три месяца бьёт баклуши, а Сомов его взял подсобным, потому что я поговорил и потому что Сомову было выгодно.

Первые две недели он таскал и подавал.

Потом стал спрашивать.

Спрашивал он неудобно и много: почему так, а не иначе, зачем эта прокладка, откуда ты знаешь, что тут износ. Мужики от него уставали. Я не уставал, потому что человек, который спрашивает, за зиму делается работником.

Двадцатого декабря он спросил не про железо.

Мы вдвоём мыли детали в керосине, у бочки, и он вдруг сказал:

— Слышь. Ты в феврале выступать будешь?

Я вытер руки.

— Кто сказал?

— Никто. — Витька полоскал шестерню. — Мужики говорят.

— Мужики.

— Ну.

Он вытащил шестерню и стал её разглядывать, хотя разглядывать там было нечего.

— Ты меня возьми.

— Куда взять?

— Куда-нибудь. — Он положил шестерню. — Я говорить не умею, я знаю. Я встать могу.

Мишка узнал в середине декабря и немедленно предложил план.

План был такой: собрать подписи.

— Подписи! — Он рубил воздух рукой. — Всей мастерской! И на стол ему!

— И что он с ними сделает?

— Как что⁈ Это ж коллектив!

— Он их положит в стол, а через месяц каждого по одному вызовет.

Мишка задумался.

— Тогда, — сказал он через минуту, — тогда надо этого… Кузьмина.

— Что Кузьмина?

— Ну. — Мишка неопределённо повёл плечом. — Подождать вечером.

— Миш.

— Я ж не всерьёз.

— Ты всерьёз.

— Ну наполовину.

Он посидел, ковыряя ногтем верстак.

— Петь.

— М.

— Мне двадцать восемь дали, — сказал Мишка. — Я не про деньги. Я про то, что я на доске висю, а мне двадцать восемь.

Он это выговорил и сам смутился.

— Ты меня в список не пиши, — добавил он. — Я если начну говорить, я такого наговорю. Ты мне просто скажи, когда вставать.

К Зине я пошёл в первую субботу января.

Пошёл к ней домой — в контору с таким не ходят, — и она открыла дверь в халате поверх платья, с полотенцем на голове, и посмотрела на меня так, что я едва не ушёл.

— Заходите.

В доме у неё было чисто и пусто. Стол, буфет, этажерка с книгами, швейная машинка под чехлом. На кухне сохли две чашки.

Крыльцо, кстати, не скрипело.

Мы сели за стол, и я выложил тетрадь.

Она читала сорок минут.

Читала не подряд — открывала, находила глазами, шла пальцем по строке и переворачивала. Ни разу ничего не спросила.

Потом закрыла и положила ладонь сверху.

— Откуда падёж?

— Матвеич.

— А расхождение по надою?

— Сычёва сама показала.

Зина потёрла лоб.

— Она с ума сошла.

— Она не сошла. Она мне прямо сказала: напишет правду — снимут в декабре.

— И это правда.

Зина встала и пошла ставить чайник, и я минуты три сидел один.

Потом она вернулась, села и выложила то, чего я не ждал.

— Дегтярёв написал заявление второго декабря.

Я поднял голову.

— Написал?

— Написал. — Зина смотрела на клеёнку. — Принёс в бухгалтерию, положил и ушёл.

— И?

— И оно у меня в столе.

Она подняла глаза.

— Я его не провела. Я его не зарегистрировала. По журналу входящих его нет. Он лежит у меня в среднем ящике с второго декабря.

Я молчал.

— Вы понимаете, что я сделала?

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете. — Она сжала руки. — Если сейчас всплывёт, что заявление лежало у меня месяц, — это не выговор. Это должностное. Меня не снимут, Лыткин, меня уволят по статье, и в районе я потом не устроюсь даже кассиром.

— Зачем тогда?

Зина долго молчала.

— Затем, что ему шестьдесят восемь лет. И затем, что я в семьдесят девятом сама подписала акт, которого не читала. Такой же.

Чайник засвистел.

Она сходила и выключила его и не стала наливать.

— Что вам нужно от меня? — спросила она уже другим голосом, деловым.

— Три вещи. — Я открыл тетрадь. — Первое: справка по фонду за три года — сколько начислено, сколько распределено, по какому положению. Второе: ваш вариант нового положения. Третье — вы на собрании подтверждаете цифры, если спросят.

— А если не спросят?

— Тогда молчите.

Зина посмотрела на меня.

— Вы не просите меня выступать.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вам тут жить. А цифры я и сам зачитаю.

Она сидела и смотрела на тетрадь.

— Я подготовлю. — Она встала. — Приходите через неделю.

Про ревизионную комиссию я вспомнил случайно.

Вспомнил, когда листал устав — устав сельскохозяйственной артели, брошюрка на сорок страниц, которую мне дала Зина и которую до меня, судя по виду, не открывали.

Там было написано вот что.

Ревизионная комиссия избирается общим собранием колхозников, подотчётна общему собранию, а не правлению, проверяет финансово-хозяйственную деятельность и вправе требовать любые документы у любых должностных лиц.

Я перечитал два раза.

Потом пошёл выяснять, кто у нас председатель ревизионной комиссии.

Выяснилось, что Митрич.

Митрича я нашёл в мастерской, в его углу, где он в холодное время сидел у печки и точил всё подряд.

— Митрич.

— А.

— Ты председатель ревизионной комиссии?

Он поднял голову.

— Ну.

— Давно?

— Третий год. — Он подумал. — Или четвёртый.

— И что вы делаете?

— Кто?

— Комиссия.

Митрич отложил напильник.

— А ничего не делаем. Собираемся раз в год. Приходит Гаврилыч из бухгалтерии, приносит акт. Мы подписываем.

— И всё?

— И всё. — Он пожал плечами. — Чай пьём.

Я сел рядом на ящик.

— Митрич. А ты устав читал?

— Какой устав?

— Наш. Колхозный.

— В пятьдесят седьмом читал. — Митрич выпрямился. — Когда вступал.

Я достал брошюрку, нашёл страницу и дал ему.

Он читал долго, шевеля губами, потом прочитал ещё раз, потом отодвинул от глаз, потом придвинул.

— Дай-кось очки.

Очков у него не было. Я сходил к Сомову и принёс.

Он прочитал в очках.

Потом положил брошюрку на колени и сидел минуты две, глядя в печку.

— Вправе требовать, — сказал Митрич.

— Вправе.

— Любые документы. У любых должностных лиц.

— У любых.

Он снял очки.

— Петя. — Он повернулся ко мне. — А я, значит, три года чай пью.

— Ты не знал.

— Я знал. — Митрич смотрел в печку. — Я не то чтобы знал, а… я не спрашивал. Оно так удобнее было.

Он посидел ещё.

— Чего тебе надо?

— Три бумаги. Акт списания за май восемьдесят первого. Ведомость по фонду за три года. И книгу истории полей.

— Мне их дадут?

— Ты председатель ревизионной комиссии. Ты требуешь письменно, с исходящим номером, и тебе дают в трёхдневный срок. Если не дают — это уже отдельный разговор, и не со мной.

Митрич надел очки обратно.

— Писать я не мастак.

— Я напишу. Ты подпишешь.

— Не. — Он покачал головой. — Ты не так понял. Я напишу сам, коряво. Пусть будет коряво, зато моей рукой.

Он получил все три бумаги за одиннадцать дней.

Акт списания ему выдали на четвёртый день, ведомость по фонду — на седьмой, а книгу истории полей не дали вообще, потому что она, по словам главного бухгалтера, находилась у агронома.

У агронома она и находилась.

К Лапину я поехал двадцать третьего января, в воскресенье.

Мы просидели у него на кухне четыре часа.

Он выложил на стол карты, книгу истории полей, свои записи за одиннадцать лет и считал вместе со мной, и это была самая спокойная работа за всю зиму.

Он дал мне три цифры.

Первая: за последние четыре года площадь чистых паров сократилась с одиннадцати процентов пашни до четырёх, при агротехнической норме для нашей зоны — двенадцать.

Вторая: по восьми полям, где пшеница шла по пшенице третий и четвёртый год, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. При хорошей погоде. Он посчитал: недобор — семьсот сорок тонн.