Тонька смотрела на меня один раз, через весь стол, секунды две, и потом больше не смотрела, и всё было правильно.

Ушёл я в десятом часу.

Гармонь так и стояла на табуретке.

Пашку я застал в мастерской восемнадцатого, в четверг, в половине двенадцатого ночи.

Я туда заехал за инструментом.

В дальнем углу, у печки, было натаскано: старый ватник, мешковина, тулуп, взятый неизвестно откуда, и на этом всём лежал Пашка, накрывшись собственным пальто.

Рядом на ящике стояла кружка и лежал хлеб.

Я стоял и смотрел на этот хлеб.

Это был не кусок. Это была половина буханки, отломленная руками, и от неё было отъедено, и рядом лежала луковица, и всё.

Я разбудил его.

— Пашка.

Он сел мгновенно, как в июле.

— Я сейчас…

— Сиди.

Он сел.

— Ты чего тут?

— Ничего.

— Пашка.

— Ну тепло тут.

И вот это меня и достало.

Потому что в июле он спал тут, потому что дома пили и на полу лежал Клюев. А теперь дома не пили. Дома был трезвый отец, который встаёт в семь и работает.

— Дома холодно?

— Ну.

— Не топите?

— Топим. — Пашка смотрел в пол. — Топим, дядь Петь, только у нас печка… она дымит, и батя её всё время закрывает рано, чтоб тепло держалось, и потом угарно. Мы форточку открываем.

— А дрова есть?

— Есть немного.

— Немного — это сколько?

Он не ответил.

Я сел на ящик напротив.

— Ты ешь дома?

— Ем.

— Что ел сегодня?

— Картошку.

— А ещё?

— Хлеб.

— А ещё?

Он молчал.

На следующий день я привёл его в сельпо после закрытия.

В сельпо стояли товарные весы — платформенные, с гирями, до ста килограммов, — на которых взвешивают мешки с сахаром.

Людка закрыла магазин в семь и осталась.

Она вернулась из райцентра в сентябре, с корочками товароведа и с тройкой по бухучёту, и работала теперь не продавцом, а вроде как заведующей, хотя должность так не называлась.

— А зачем? — спросила она, когда я объяснил.

— Надо.

— Петь, у меня весы товарные. Он же не мешок.

— Люд.

Она посмотрела на меня и пошла за гирями.

Пашка встал на платформу в носках, в брюках и в рубашке.

Я начал с пятидесяти.

Не хватило.

Добавил двухкилограммовую — не хватило. Добавил килограммовую — перевесило.

Пятьдесят два.

Я поставил обратно двухкилограммовую и полкило, и коромысло встало ровно.

Пятьдесят два с половиной.

— Всё? — Пашка спрыгнул. — Я пойду?

— Стой.

Он стоял.

— Ты весной сколько был?

— Сорок восемь.

— А ростом?

— Метр шестьдесят три. Меня в школе меряли, в сентябре — метр семьдесят.

Он выпрямился, когда это говорил.

Он вырос за лето на семь сантиметров, набрал четыре с половиной килограмма и был этим счастлив, а я стоял с гирями в руках и не знал, куда девать лицо.

Пятнадцатилетний парень ростом метр семьдесят, который восемь часов в день качает горн и таскает железо, должен весить шестьдесят пять.

— Дядь Петь, я пойду?

— Иди.

Он ушёл.

Людка стояла у прилавка и смотрела на меня.

— Плохо? — тихо спросила она.

— Плохо.

Она помолчала.

— У нас на складе комбижир есть. И сахар. Я могу…

— Не надо.

— Почему?

— Потому что он не возьмёт. — Я поставил гири на место. — И Степан не возьмёт.

Людка подумала.

— А если не им?

— В смысле?

— Если твоей маме. — Она вытирала прилавок, хотя он был чистый. — Она ж его через день кормит. Пусть кормит каждый день. А я ей отпущу.

Я стоял и смотрел на неё.

— Что? — Она подняла голову.

— Ничего.

— Ты чего смотришь-то?

— Ничего, Люд.

А через неделю я зашёл в кузню и остановился в дверях.

У наковальни стоял Пашка.

Один. Гуров сидел в стороне на чурбаке, курил и смотрел.

Пашка тянул скобу. Тянул неправильно — бил чаще, чем нужно, и заготовку держал слишком низко, — но тянул сам, от начала до конца, и когда сунул её обратно в горн, качнул мех ровно столько, сколько надо, и вынул вовремя.

Скоба вышла кривоватая.

Он посмотрел на неё, положил на наковальню, вздохнул и стал править.

— Егорыч.

— М.

— Он у тебя сколько уже?

— Третью неделю. — Гуров не вынул папиросу изо рта. — Я ему говорю: смотри. Он смотрит. Потом делает.

— И как?

Гуров поглядел на сына.

— Через год будет лучше меня, — сказал он.

Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду, и я на секунду решил, что ослышался.

Пашка доправил скобу и бросил её в ящик.

Она легла к сорока другим, и я, честно говоря, не отличил бы её от остальных.

Семёныча вызвали в контору двадцать второго ноября.

Про это я узнал не сразу, а через день, и узнал случайно: Мещеряков обмолвился в курилке, что старика таскают.

— Куда таскают?

— В контору. Инвентаризация.

Инвентаризация к годовому отчёту — вещь ежегодная и обычно пустая. Но в этом году считали внимательно, потому что после уборки шли деньги, а после денег всегда считают внимательно.

И насчитали недостачу.

Недостача была не по складу и не по горючему. Недостача была по мастерской, за прошлый, восемьдесят первый год: в мае восемьдесят первого списали узлов и деталей на три тысячи двести рублей по акту.

Акт был. Акт лежал в бухгалтерии, подшитый и подписанный.

Подписей на нём было три: заведующий мастерской, главный инженер и член комиссии.

Членом комиссии стоял Дегтярёв И. С.

Иван Семёнович Дегтярёв. Семёныч.

А деталей никаких списано не было.

Точнее — списаны они были на бумаге, а физически ушли неизвестно куда, и выяснять это через полтора года никто не собирался, потому что выяснять пришлось бы про Тимофеева, а Тимофеев главный инженер.

Значит, нужен был человек.

Я это понял ещё до того, как узнал подробности, потому что механику знал: когда в отчёте дырка, её не закрывают правдой. Её закрывают фамилией.

Собрали в кабинете председателя двадцать четвёртого.

Я туда не входил, я стоял в коридоре, потому что привёз в контору документы по мастерской и остался ждать Сомова.

Дверь была неплотная.

Слышно было не всё, но достаточно.

Говорил председатель. Говорил спокойно и без злобы, и смысл был такой: акт подписан, подпись Дегтярёва стоит, деталей нет, сумма три тысячи двести, и дальше два пути — либо материальная ответственность, либо человек по-хорошему пишет заявление и уходит на пенсию, ему шестьдесят восемь, и вопрос закрывается сам собой.

Тимофеев произнёс две фразы: что подписи членов комиссии носят удостоверительный характер и что он лично при осмотре не присутствовал.

Потом говорил главный бухгалтер, про то, что дырку надо закрывать до годового отчёта.

Потом стало тихо.

Я стоял в коридоре и ждал, что скажет Семёныч.

Семёныч не сказал ничего.

Он не сказал ни слова — ни в защиту, ни против, — и я это понял по тому, что после паузы снова заговорил председатель, уже другим тоном, довольным.

А в кабинете, кроме них, был ещё один человек.

Я узнал об этом, когда дверь открылась.

Из кабинета вышли четверо, и последним вышел Ситников, Илья Захарович, — секретарь парткома, пятьдесят четыре года, двадцать лет на этой должности, тихий человек в костюме, которого я за всё лето видел раза три и ни разу не слышал.

Он вышел последним и шёл, глядя в пол.

Он прошёл мимо меня, не поднимая головы, и я успел заметить, что у него в руках нет ничего — ни папки, ни бумаг.

Он просто сидел там и молчал.

Семёныч вышел через минуту.

Он шёл прямо, не торопясь, и лицо у него было такое же, как всегда, и я пошёл рядом.

— Иван Семёныч.

— А.

— Что там?

— Ничего.

Мы вышли на крыльцо.

— Заявление напишете?

Он достал папиросы и долго прикуривал на ветру.

— Напишу.

— Не пишите.

— Мне шестьдесят восемь, Петя.