Мы вернулись к Америке, потом снова к типографии, затем князь вспомнил одну из моих прежних поездок. Я отвечал, иногда сам задавал вопросы. Несколько раз намеренно разворачивал тему чуть шире, если видел, что она его заинтересовала. У Иллариона Петровича было двадцать с лишним пропущенных лет общения с сыном, и требовать от него умеренности в любопытстве было бы довольно жестоко.

К тому же большая часть вопросов оставалась совершенно безопасной. Я постепенно понял ещё одну вещь. Он не пытался проверить меня. Ему действительно хотелось знать. От этого становилось немного неудобно.

С проверкой я умел работать. К ней готовятся, проходят её и получают результат. С человеком, который пытается восстановить по обрывкам всю жизнь собственного сына, никакой понятной процедуры не существовало. Поэтому я делал то немногое, что мог: отвечал там, где знал ответ, не торопил князя, когда он задерживался на очередном вопросе, и старался не превращать каждую паузу в повод сменить тему.

Визит продолжался значительно дольше, чем я рассчитывал, когда в передней появился слуга. Он сообщил, что к Иллариону Петровичу приехал губернский предводитель дворянства. Должность прозвучала достаточно убедительно, чтобы я сразу перестал считать себя главным событием этого дома.

Князю пришлось заканчивать нашу беседу. Прощание далось нам значительно легче, чем начало встречи. Мы договорились продолжить завтра. Илларион Петрович проводил меня до двери кабинета, и через несколько минут я уже спускался к экипажу, пока в доме готовились принимать другого гостя.

В карете я устроился поудобнее и подвёл итоги. Для начала — я нигде не прокололся. Два вечера над дневниками можно было считать потраченными с пользой. Князь спрашивал достаточно много, временами неожиданно, однако ни разу мне не пришлось объяснять, почему я не помнил собственное детство. Если и дальше придерживаться прежней тактики, не спешить с подробностями и временами задумываться перед ответом, ещё несколько разговоров я переживу.

Вторая новость состояла в том, что Илларион Петрович оказался вполне пригоден для общения даже после превращения в отца. В этом я заранее не был уверен. По моим собственным ощущениям он оставался мужчиной примерно моего возраста. Мне было проще обсуждать с ним типографию, Америку и даже необходимость научиться танцевать, чем пытаться обнаружить в себе сына. К счастью, князь пока тоже не требовал никаких специальных проявлений родственных чувств. Можно было продолжать в том же духе.

Оставался ещё один вопрос. За весь разговор Илларион Петрович ни разу не сообщил, что теперь я князь Неретинский, наследник чего-либо значительного, или что мне срочно следует привыкать к новой странице в родословной. Странно, но это меня совершенно не расстроило. В прошлой жизни князем я тоже не был. В первые сорок лет жизни отсутствие громкого титула не доставляло мне неудобств. И всё же от княжеского титула в этой новой реальности я бы не отказался — отказаться от такого было бы попросту глупо.

На следующий день за мной прислали экипаж. Княжеская карета остановилась у дома после полудня, и слуга передал приглашение Иллариона Петровича приехать к чаю. Вчера я добирался до дома князя самостоятельно. Сегодня транспорт уже входил в родительскую заботу. Начало мне понравилось.

В дороге я ещё раз перебрал в памяти вчерашний разговор. В дневники утром уже не заглядывал. Если для общения с новоявленным отцом мне требовалась ежедневная подготовка по письменным источникам, отношения обещали стать слишком трудоёмкими.

Илларион Петрович ждал меня в той же части дома, однако на этот раз мы устроились за небольшим столом у окна. Чай уже стоял на подносе. Рядом лежали две книги и несколько сложенных листов.

Сегодня мы управились с первыми минутами значительно лучше. Илларион Петрович по-прежнему называл меня Алексеем Николаевичем, я по-прежнему отвечал ему Илларионом Петровичем. Зато оба уже перестали придавать этому особое значение. Князь налил чай, придвинул ко мне сахарницу и сразу вернулся к вчерашнему разговору.

Сначала речь снова зашла об Америке. Теперь его меньше занимали отдельные события и гораздо больше — мои планы. Собирался ли я оставаться здесь, насколько серьёзно относился к типографии, хотел ли расширять дело, считал ли нынешнюю жизнь временной. На эти вопросы отвечать было приятно. Они относились ко мне уже в гораздо большей степени, чем к Алексею.

Я рассказал о типографии, стараясь не превращать чаепитие в подробный отчёт о её работе. Князь слушал внимательно, спрашивал о заказах, доходах и людях. Несколько раз я замечал, что он явно хочет уточнить, и сам разворачивал ответ. Вчера я делал это главным образом из сочувствия. Сегодня к сочувствию добавилась привычка. Иллариону Петровичу всё ещё приходилось наверстывать двадцать с лишним лет. Я мог хотя бы не заставлять его добывать каждую подробность отдельным вопросом.

Чай постепенно остывал. Князь подлил себе свежего и переложил одну из лежавших рядом книг ближе к краю стола. На полях торчали узкие полоски бумаги. Я узнал почерк Анфисы на бумаге раньше, чем успел задуматься, почему книга лежит именно здесь. Моё участие в устройстве чужой личной жизни приносило результаты.

Илларион Петрович сам заговорил об Анфисе Парамоновне. После ужина их разговор не закончился вместе с вечером. Они продолжили обмениваться книгами, замечаниями и вопросами. Одну книгу прислала Анфиса, другую собирался передать ей князь. По тому, сколько подробностей Илларион Петрович счёл нужным мне сообщить, я догадался: вопрос давно вышел за пределы обмена литературой.

Князь осторожно поинтересовался, давно ли я знаю Анфису, легко ли она меняет мнение, если уверена в собственной правоте, и насколько серьёзно относится к людям, с которыми спорит. Здесь я постарался помочь ему ровно настолько, насколько позволяли мои собственные знания. Анфиса не нуждалась в посреднике, а князь, судя по лежавшим на столе книгам, уже прекрасно обходился своими силами. Можно было считать проект переданным заказчику.

От Анфисы разговор снова вернулся ко мне. Князя занимало, собираюсь ли я надолго остаться в городе, хочу ли заниматься только типографией и что вообще предполагаю делать дальше. Тут я слегка насторожился. Вопросы были вполне естественными. Но они начинали приобретать конкретное направление.

Я рассказал о ближайших планах настолько определённо, насколько они у меня вообще существовали. Типографию я собирался развивать. Уезжать в ближайшее время причин не видел. Дел хватало уже сейчас, а после появления новых заказов их становилось только больше.

Илларион Петрович слушал, время от времени поглядывая на меня поверх чашки. Вчерашняя скованность почти исчезла. Он уже перебивал меня уточнениями, один раз поправил моё представление о местном обществе, затем снова вернулся к типографии. Я тоже перестал следить за каждым обращением и несколько раз поймал себя на том, что общаюсь с ним, как со сверстником.

Для второго дня нашего родства успех был вполне приличный. Князь пока не пытался меня воспитывать, я не пытался изображать сына. Разговаривать у нас получалось значительно лучше. В какой-то момент Илларион Петрович отодвинул чашку. Я приготовился к очередному вопросу.

Князь несколько секунд смотрел на меня, потом сказал:

— Алексей Николаевич, я не хочу больше скрывать, что вы мой сын.

Я поставил чашку на блюдце.

Илларион Петрович продолжил. Начать признание он предложил с семьи. Собрать у себя небольшой ужин, без посторонних, и там уже открыто назвать меня своим сыном. Дальше можно будет спокойно решить, что именно сообщать остальным и в какой форме. На этот раз князь особенно подчеркнул, что сначала хочет получить моё согласие.

Семейный ужин выглядел вполне терпимо. Несколько человек, которых всё равно придётся посвятить в происходящее, и никакой необходимости сразу объясняться перед половиной города. Заодно можно будет посмотреть, кого именно в этом доме считают семьёй и насколько спокойно семья отнесётся к внезапному пополнению.