Село отходило тяжело.

Работа шла — сенокос кончать надо было в любом случае, — но шла не так. Люди делали своё и почти не разговаривали, а если разговаривали, то о деле, и это продолжалось дней десять.

К середине июля отпустило.

Не потому, что забыли: просто пришла жара под тридцать, а следом — комбайны, а к комбайнам никто не был готов.

А Степан Гуров запил.

Он держался ровно до похорон. На похоронах не пил. А на второй день после них его видели у магазина в одиннадцать утра, и дальше пошло по нарастающей.

Пили они втроём — Гуров, Гошкин собутыльник по фамилии Клюев и ещё какой-то мужик с центральной, — и пили не празднично, а как работу работают: с утра, молча, до вечера.

Про это мне сказал Мишка.

— Егорыч-то опять.

— Знаю.

— Ты б сходил, что ли.

— И что я ему скажу?

Мишка пожал плечами.

— Не знаю. Ты умный.

Пашку я нашёл в мастерской в четверг, в первом часу ночи.

Я туда пришёл не за ним. Я пришёл забрать свой ключ на тридцать два, который забыл на верстаке, и увидел, что в дальнем углу, где стоит горн, что-то лежит.

Там лежал матрац.

Не матрац даже — старый ватник, сложенный вдвое, и поверх мешковина, и на этом всём спал Пашка, свернувшись, лицом к стене.

Рядом на ящике стояла кружка, лежал огрызок хлеба и книжка.

Я постоял, вышел и покурил на улице.

Потом вернулся и разбудил его.

Он проснулся мгновенно, как просыпаются те, кто спит не дома, — сел, посмотрел на меня и сразу стал собирать мешковину.

— Я сейчас уйду.

— Сиди.

— Дядь Петь, я не…

— Пашка. Сиди.

Он сел обратно и уставился в пол.

— Давно?

— Что давно?

— Тут спишь давно?

— Не. — Он подумал. — Восьмой день.

— А дома чего?

Он не ответил.

— Пашка.

— Там Клюев ночует, — выговорил он наконец. — И этот, второй. Они на полу спят. И батя.

— Понял.

Я сел на ящик напротив.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь — вот прямо руки чесались. И я довольно ясно понимал, что любая фраза, которую я сейчас произнесу, будет фразой из тех, которые говорят взрослые, чтобы самим стало легче.

— Ты ешь-то?

— Ем.

— Что ешь?

— Ну… хлеб.

— Пойдём.

— Куда?

— К нам. Мать пирог пекла, он всё равно засохнет.

Пирога не было. Мать в тот день ничего не пекла.

Но она открыла дверь в половине второго ночи, посмотрела на Пашку, посмотрела на меня, ничего не спросила и полезла в подпол за молоком.

Он поел и ушёл, и мать закрыла за ним и постояла у двери.

— Через день пусть ходит, — сказала она в темноту. — Не каждый, а через день. Чтоб не как милостыня.

С тех пор он и ходил через день, и мать при нём ни разу не заговорила ни про его отца, ни про Тюриных, ни вообще ни про что, кроме еды.

А про то, что стало со Степаном Гуровым в первой жизни, я не помню совершенно. Ни года, ни как. Он у меня в памяти просто кончается: был человек — и нет человека, и даже пустого места не осталось.

К Степану я пошёл в субботу утром.

Пошёл трезвый, злой и с расчётом, потому что за три дня успел всё продумать и понимал, что жалеть его нельзя ни в коем случае: жалели его уже все, кому не лень, два года подряд, и результат был налицо.

Он сидел во дворе на чурбаке.

Двор у Гуровых был запущенный, с бурьяном вдоль забора, но горн под навесом стоял чистый, и это меня в своё время удивило и удивляло до сих пор.

— Егорыч.

Он поднял голову. Соображал он секунды три.

— А. Петя.

— Разговор есть.

— Садись.

Я не сел.

— Ты кузнец?

Он посмотрел на меня мутно.

— Чего?

— Ты кузнец или кто?

— Ну… — Степан пожал плечом. — Был.

— Мне не «был». Мне сейчас надо.

— Чего надо-то?

— Мне надо, чтоб ты вышел в мастерскую в понедельник в восемь.

Он засмеялся. Смеялся он нехорошо — сипло, без веселья.

— Кем?

— Кузнецом.

— Единицы нет.

— Единица есть. Человека нет.

Он перестал смеяться и стал смотреть в землю.

— Не выйду я, Петь.

— Выйдешь.

— Не выйду. — Он говорил про это как про погоду. — Ты ж понимаешь, что я на это выпью.

— Понимаю.

Он поднял глаза.

— Егорыч. Я тебя не спасаю. — Я стоял и смотрел на него сверху. — Мне на тебя, если честно, наплевать. Мне нужен кузнец, потому что через две недели уборка, а у нас в мастерской ни одной поковки за три года. Мне нужен человек, который умеет ковать. Ты умеешь. Всё.

— Ну и что?

— А то, что я тебя беру не потому, что ты хороший, а потому, что ты нужный. И условие будет одно.

— Какое?

— Пьёшь — не работаешь. Не работаешь — не платят. Не платят — Пашка не ест.

Степан молчал долго.

— Он у тебя ночевал, — проговорил он.

— Ночевал.

— Он у меня в мастерской спит. Восьмой день.

— Девятый.

Он потёр лицо ладонями — медленно, снизу вверх, — и посидел так, с закрытым лицом.

— Я сорвусь, — сказал он в ладони.

— Наверное.

— Я точно сорвусь. Ты не знаешь, а я знаю. Через месяц, через два, но сорвусь.

— Тогда я тебя выгоню.

Он опустил руки и посмотрел на меня, и в первый раз за разговор в глазах у него было что-то живое.

— Выгонишь?

— Выгоню, — сказал я. — В тот же день. Без разговоров.

Степан кивнул.

— Ну ладно, — проговорил он. — Ладно.

Я пошёл к калитке.

— Петя.

Я обернулся.

— Восемь — это рано. — Степан не встал с чурбака. — Я в восемь не могу. Я в девять могу.

— В восемь.

— Ну ладно.

Мастерская в июле — это отдельное государство.

Уборка на носу, комбайны стоят, и в мастерской круглые сутки грохот, мат, синий дым от электродов и человек двадцать народу, из которых работают восемь.

Комбайнов у нас было четырнадцать: одиннадцать «Нив» и три старых СК-4, которые числились в строю по недоразумению.

В сводке стояла готовность сорок процентов.

По факту, когда я в первый раз прошёл вдоль всего ряда и посчитал, готовы были два. Два комбайна из четырнадцати. Ещё три можно было довести за неделю, а остальные стояли раскуроченные, со снятыми жатками, и на них не было начато ничего с прошлой осени.

Про то лето я помнил одно: уборка шла тяжело. Почему — не помнил. То ли дожди, то ли ещё что. Помнил только, что тяжело и что зерно потеряли.

С трёх СК-4 мы в итоге сделали один.

Придумал это Мишка, и придумал от лени: он второй день менял на одном из них подшипник, плюнул и сказал, что проще снять готовый узел с соседнего.

— Так соседний-то тоже в строю числится.

— Так он же не ездит.

— А в сводке ездит.

— Ну и пусть ездит. В сводке.

Мы это дело обмозговали и решили, что он прав, и за неделю раздели две машины до рамы, а третью собрали и завели. Она пошла.

Оформлять это, разумеется, было нельзя никак. Сомов, когда узнал, схватился за голову, потом сходил посмотрел, как она работает, и перестал хвататься.

— Только акт, — сказал он. — Мне нужен акт.

— На что акт?

— На то, что они разукомплектованы.

— Кем разукомплектованы?

Сомов подумал.

— Временем.

Заведовал мастерской Сомов, Николай Фомич.

Сомов был мужик лет пятидесяти пяти, круглый, лысый и очень приветливый, и он мне сразу понравился, потому что был честен в своём жанре.

Жанр у него был такой: у Сомова всё было.

У него в кладовке за железной дверью лежало то, чего не было нигде в районе. И он этого не отрицал. Он просто не давал.

— Фомич. Мне шесть ремней вариаторных.

— Нету.

— Есть.

— Нету, Петя. — Сомов разводил руками с искренним огорчением. — Кончились.

— Фомич, я видел.

— Ты видел, — соглашался Сомов. — А их нету.

Через это проходили все.

Ремни он держал не от жадности и не со страху. Он ими торговал — не за деньги, боже упаси, за деньги он бы обиделся. Он торговал ими за услуги: кто-то привезёт, кто-то вспашет огород, кто-то замолвит слово, кто-то сделает вид, что не заметил. Ремень у него стоил обязательство, и обязательство он потом взыскивал аккуратно и не забывал никогда.