— Дурак был.

— Ты всё время говоришь, что ты был дурак. — Она засмеялась. — А сейчас, значит, умный?

— Сейчас я хитрый. — Я пожал плечами. — Это не то же самое.

— А в чём разница?

— Умный знает, как надо. Хитрый знает, чем кончится.

Она стояла и смотрела на меня снизу, и у неё блестели глаза в этом полусвете.

— И чем кончится? — выговорила она тихо.

Вот тут, конечно, всё и решалось.

И я вам скажу: шестьдесят восемь лет опыта в этот момент помогали примерно никак. Потому что весь мой опыт был про переговоры, про людей, про технику, про то, как выбить фонды и как не переплатить за партию подшипников.

А тут стояла двадцатилетняя девчонка в моём пиджаке на плечах.

Я наклонился и поцеловал её.

Губы у неё были холодные и сразу стали тёплыми.

Она замерла — вся, целиком, как замирает птица, когда её берут в ладони. А потом подалась вперёд, и руки у неё выпростались из-под пиджака и оказались у меня на груди, и она сжала мне рубашку в кулаках.

Пиджак сполз на землю. Никто его не поднял.

Я держал ладонь у неё на затылке — волосы были густые, тяжёлые, чуть влажные от речного воздуха, и пахли мылом и ещё чем-то тёплым, — и чувствовал, как она дышит через нос, часто и мелко.

Потом она отстранилась. Ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Ты чего это, — выдохнула она без всякого возмущения. Скорее с удивлением.

— А чего?

— Ничего.

И сама потянулась обратно.

Второй раз был длиннее.

У неё были холодные пальцы — она их сунула мне за воротник, и я дёрнулся, и она засмеялась мне в губы, и я почувствовал этот смех кожей. Потом она перестала смеяться.

Я стоял на берегу мутной речки в первом часу ночи второго мая тысяча девятьсот восемьдесят второго года, целовал Людку Тихонову и был счастлив так, как не был, наверное, ни в одной из своих жизней.

Молодое тело реагировало на всё это быстро, однозначно и без всякого моего участия. Я порадовался, что темно, что мы стоим, и что пиджак уже валяется на земле и поднимать его в ближайшие полчаса точно не придётся.

Она отстранилась опять и уткнулась мне лбом в плечо.

— Мамка убьёт, — сообщила она куда-то в рубашку.

— За что?

— За всё.

— Логично, — сказал я.

Она прыснула.

Потом мы сели на мостки — на сухую часть, у самого берега, — и она привалилась ко мне под руку, и я её обнял.

Вода шла у нас под ногами, тяжёлая и чёрная. Один раз что-то плеснуло совсем близко — то ли рыба, то ли ондатра.

Ей было холодно, я чувствовал. Она бы ни за что не сказала, и поэтому я снял с земли пиджак, отряхнул его и накинул ей на плечи обратно, и она молча в него завернулась.

— Петь.

— М.

— А ты чего сегодня Витьку ударил?

Я вздохнул.

— Дурак потому что.

— Кто, он или ты?

— Оба.

Она фыркнула мне в плечо.

— Он на меня не смотрел никогда. — Она поёрзала. — Ты не думай. Он на Райку смотрит. Он на неё третий год смотрит, а она в Красноярске и приезжает три раза в год.

Вот это была новость.

Точнее — вот это было то, чего я не знал ни в той жизни, ни в этой. Витька, значит, не из-за Людки заводился.

— Понятно.

— Что понятно?

— Ничего. Спи давай.

— Я не сплю!

— А похоже.

Она пихнула меня локтем, и мы посидели молча.

Где-то далеко, на том берегу, крикнула какая-то птица — противно, скрипуче.

— Коростель, — сказала Людка.

— Рано ему.

— Значит, не коростель.

Помолчали ещё.

— Люда. — Я потянулся за папиросой и передумал. — Ты про курсы серьёзно?

Она подняла голову.

— Серьёзно.

— Точно поедешь?

— Не знаю. — Она опять опустила голову мне на плечо. — Мамка ругается. Говорит, три месяца в районе, а тут все девки замуж повыходят, и останусь я одна как дура.

— А сама что думаешь?

Она долго молчала.

— Я думаю, что боюсь, — призналась она наконец. — Там же общежитие. И я никого не знаю. И вдруг я не сдам.

— Сдашь.

— Ты откуда знаешь?

Я знал.

В том-то и штука, что я знал: она поедет и сдаст, и вернётся в сентябре товароведом, и будет потом всю жизнь работать в этом сельпо, а потом в магазине, который сделают из сельпо, и в двухтысячных у неё будет свой ларёк на трассе. Она мне однажды продала сигареты в этом ларьке, году, наверное, в две тысячи пятом. Полная тётка с усталым лицом, посмотрела на меня и не узнала.

А я узнал. И ничего не сказал, взял сигареты и ушёл.

— Знаю, и всё. — Я подтолкнул её плечом. — Ты умная. Умные сдают.

Людка помолчала.

— Ты странно говоришь. — Она нахмурилась. — Как будто ты старый.

Я чуть не подавился.

— Это чем же?

— Ну вот так. — Она села прямо и посмотрела на меня. — Все парни говорят «да ладно, чё ты», а ты говоришь «ты умная, сдашь». Так учителя говорят. Или отцы.

— Может, я в душе учитель.

— Ты в душе жулик, — постановила Людка. — Ты у Кочергина запчасти выманил, которых нету.

Я захохотал так, что спугнул кого-то в кустах.

Обратно шли в третьем часу.

Село спало. У Мещеряковых горело в окне — они всегда сидели до утра, старик со старухой, и никто не знал, чем они там занимаются, — а больше нигде ни огонька.

Тихо было так, что слышно было, как в чьём-то дворе жуёт корова. Ровно, задумчиво. И у кого-то за огородами скрипел журавль колодца, хотя кому там понадобилась вода в третьем часу — непонятно.

— Люд, — сказал я. — А ты хоть спишь когда-нибудь?

— Мне к восьми.

— А встаёшь во сколько?

— В полседьмого. — Она зевнула в кулак. — А чего?

— Да ничего. Просто ты завтра будешь злая.

— Я никогда не злая.

— Все так говорят.

Мы дошли до её дома — Тихоновы жили на этой же улице, ближе к магазину, — и остановились у калитки.

Калитка была хорошая, кстати. Крепкая, на нормальных петлях, с деревянной вертушкой вместо щеколды. Я на неё посмотрел и подумал, что отец у неё, значит, мужик с руками.

Отец у неё умер. В восемьдесят девятом, что ли.

— Всё. — Людка перешла на шёпот. — Дальше не надо. Мамка проснётся.

— Понял.

— Пиджак твой.

— Оставь.

— Как оставь?

— Так. — Я сунул руки в карманы. — Вернёшь потом.

Она посмотрела на меня.

Она была не дура совершенно, эта девочка. Всё поняла за одну секунду: если пиджак остаётся у неё, значит, будет «потом», и я это сказал, не сказав.

— Ладно.

И вдруг быстро — очень быстро, испугавшись собственной наглости, — привстала на цыпочки и поцеловала меня сама.

И убежала во двор.

Я постоял у калитки, послушал, как хлопнула дверь в сенях, как что-то там стукнуло и мать её что-то спросила спросонья, и Людка ответила «сплю уже», — и пошёл домой.

Домой я шёл длинным путём.

Не потому, что романтика — просто мне не хотелось спать, вообще ни капли, и хотелось идти.

Двадцать два года, вот в чём дело. В шестьдесят восемь ты, отгуляв до трёх ночи, наутро складываешься пополам и три дня приходишь в себя. А тут я мог бы ещё раз сходить к реке и обратно, и потом на работу, и работать до вечера.

Я шёл по улице, руки в карманах, и улыбался как идиот.

Прикидывал.

Ремни надо на генератор нормальные, эти долго не проходят. Стекло в кабину — у Кочергина нет, но есть в райцентре, в «Сельхозтехнике», и надо думать, как туда попасть и с чем. Сиденье перетянуть — брезент бы найти.

И топливные фильтры. Бумажные, которые я продул, — они на две недели, не больше. Значит, к середине мая.

А середина мая — это сев.

Значит, надо до сева.

Вот об этом я и думал, идя ночью по спящему селу, — не про Людку, не про поцелуй, а про то, где к пятнадцатому мая взять два топливных фильтра.

И, честно говоря, был этим доволен. Потому что человек, который в три часа ночи после свидания думает про фильтры, — это человек, у которого всё в порядке с головой.

Дом Тюриных стоял на углу, там, где улица поворачивала к колодцу.