Утром нас повели к Якам.

Инструктор запасного полка начал не с кабины. Он положил на крыло инструкцию, рядом — ведомость занятий и велел каждому расписаться только после опроса. Гришин ответил первым. Дёмин ошибся в одном положении крана, сам поправился. Я назвал порядок действий без запинки и на вопрос про аварийный выпуск шасси полез объяснять дальше, чем требовалось.

— Не торопись, фронтовик, — оборвал инструктор. — Новая машина любит не храбрых. Новая машина любит тех, кто прочёл бумагу до конца.

Лунин, стоявший у соседнего крыла, одобрительно кашлянул.

Як после И-16 выглядел вытянутым и непривычно низким. Длинный капот съедал землю прямо перед носом. Пока машину вели к началу полосы, я дважды потерял из виду человека с флажком и оба раза слишком резко довернул, чтобы найти его сбоку. Инструктор остановил меня поднятой рукой, подошёл к крылу и постучал по нему карандашом.

— Змейкой надо, а не пьяным зайцем. От одного борта посмотрел, потом от другого. Земля никуда не убежит.

На взлёте я сделал хуже. Когда хвост поднялся и полоса открылась, машина пошла левее; я поймал её поздно, дал слишком много ноги, вернул, снова передержал. В воздух ушёл не вдоль оси, а наискось. Будь это боевая тревога с соседями по бокам, одному из нас пришлось бы убирать газ.

Наверху Як оказался понятнее. На ручку отзывался ровно, без ишачьей торопливости; там, где И-16 требовал непрерывно ловить себя, этот держал заданное и ждал следующего движения. Плавность, которой прежняя машина не доверяла, здесь годилась. Я успел этому обрадоваться и на первом же заходе расплатился за радость.

Длинный нос снова закрыл середину полосы. Я выровнял высоко, дождался земли, ударил колёсами, отскочил и зачем-то стал прижимать машину обратно. Второй удар вышел злее первого. Я убрал газ, удержал направление и докатился, чувствуя, как под ремнями горит шея.

Инструктор ждал у конца полосы.

— В воздухе хорошо, — сказал он. — Взлетал по всему аэродрому. Садился три раза за один заход. Завтра повторишь.

— Два раза, товарищ старший лейтенант.

— Третий был бы, если бы полоса не кончилась.

Дёмин отвернулся к своему планшету. Плечи у него дёрнулись.

На следующий день я снова рулил змейкой. На третий перестал метаться между краями полосы. Посадку собрал не сразу: машина то козлила, то я, помня вчерашний удар, держал её над землёй дольше нужного. Инструктор ни разу не сказал, что фронтовой лётчик обязан уметь быстрее. Он ставил в ведомость то, что видел: «руление — повторить», «направление на разбеге — исправляет», «посадка — допускается после контрольного».

Только на пятом полёте его карандаш перешёл в соседнюю графу.

В воздухе привыкание шло легче. Як принимал мои руки без прежней ежедневной ссоры. Но тела он не заменял. На учебном развороте я потянул дольше, чем следовало, и серое полезло с краёв. Пришлось ослабить. Машина могла ещё; я — нет. Эта граница переехала со мной из старой кабины в новую.

После посадки Дёмин показал на мою строку в ведомости:

— Пять полётов. А белобрысому вы вчера сказали, что на Яке вам проще.

— Проще — не значит сразу.

— Вот это ему и скажите. Первую половину он уже всем пересказал.

Белобрысый стоял неподалёку и делал вид, что проверяет застёжку планшета. Я подозвал его.

— Слышал?

— Так точно.

— В книжку запиши: Соколов на первом взлёте не удержал направление, на первой посадке дважды ударил машину. Допущен после пятого полёта.

Он посмотрел на меня — сперва неуверенно, потом с обидой, будто я отнимал у него что-то нужное.

— Зачем такое писать, товарищ младший лейтенант?

— Затем, что тебе на первом вылете будет трудно. Если кто скажет иначе, покажешь ему эту строчку.

Парень записал. Почерк у него был школьный, круглый. Слово «Соколов» заняло полстроки.

Новые машины начали ломать наше знакомство раньше, чем мы закончили занятия.

После проб мотора на капотах оставались масляные дорожки. На части машин грелись вода и масло, и механики держали взгляд на приборах дольше, чем на часах. Воздух из пневмосистемы уходил там, где не должен был. На пристрелке у одной машины после двух коротких очередей перекосило ленту правого ШКАСа. Оружейник поднял крышку приёмника, посмотрел и позвал старшего, не пытаясь закрыть задержку отвёрткой и руганью.

Самое худшее случилось с Дёминым.

Он ушёл на контрольный полёт после замены патрубка и вернулся через семь минут. С земли сперва увидели тёмный след по борту, потом — блеск на переднем стекле. Масло легло снаружи на козырёк и расползлось по нему неровной плёнкой. Дёмин построил круг шире обычного, на прямой чуть отвернул голову и до самой земли смотрел вперёд через чистый край бокового стекла.

Сел ровно. Выключил мотор. Посидел в кабине, пока Лунин не взобрался на плоскость и не заглянул к нему.

— Вылезай.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вылезай, пока не придумал, что всё было просто.

Дёмин выбрался и спустился на землю. На лице масла не было. Оно блестело на внешней стороне козырька, на капоте и дальше по борту.

Лунин провёл пальцем по дорожке, растёр каплю между большим и указательным.

— Откуда пошло, не знаю, — сказал он. — Пока не вскроем, не узнаю.

— На снижении давление держалось, — ответил Дёмин. — Температура росла, но до предела не дошла.

— Это запишешь. Остальное не придумывай.

Он велел отбуксировать машину к краю стоянки и поставил на колесе меловой крест. Дневной полёт с неё сняли. Белобрысому как раз не хватило самолёта на упражнение, и он явился к Лунину просить: ему оставалось одно, завтра проверка, потом очередь уйдёт другим.

— Давление же было, товарищ старшина.

— Было у Дёмина. У тебя может не быть.

— Так вы посмотрите. Если пустяк…

— Посмотрю. До этого она не летит.

Белобрысый не уходил. Лунин снял очки, протёр их чистым краем ветоши и снова надел.

— Хочешь на фронт сегодня?

— Хочу.

— Тогда научись сегодня оставаться на земле.

Парень ушёл к другой группе. Не понял, но ушёл.

В запасном полку были инструкции, карты осмотров, формуляры и люди, которые умели ими пользоваться. Здесь не отступали с одной площадки на другую, не искали ведомость в потерянной полуторке. Наша летняя красная очередь не могла заменить этот порядок и не должна была. Лунин положил рядом две бумаги: выданную в запе карту и старый, заляпанный лист с семью строками для И-16.

— Эти семь сюда не тащи, — сказал он мне. — Машина другая.

— Я и не тащу.

— Вижу, как не тащишь. Глазами уже графы рисуешь.

К работе он позвал не меня. Посадил моториста, оружейника и техника звена. Они выписали то, что встретилось на новых машинах: где текло, где уходил воздух, где грелось, где задержало оружие. Потом разнесли по действующей карте — что проверяется перед выпуском, что после полёта, что требует отдельной работы. Лунин следил, чтобы одна общая подпись не закрывала разные руки.

Я предложил только старое правило: пустая клетка не означает «успеем потом».

— Это оставим, — сказал Лунин. — Тут машина та же.

— Як.

— Машина, говорю. Железо всегда одно и то же: само за человека не распишется.

Машину Дёмина вскрывали до вечера. Нашли место течи, устранили, промыли, снова опробовали мотор. После пробы Лунин не выпустил её сразу: дал остыть, осмотрел вторично, записал работу в карту и поставил под своей фамилией время. Только утром крест с колеса стёрли. Белобрысый получил свой полёт на сутки позже и на проверку вышел последним.

Не все неисправности уходили так послушно. Правый ШКАС после работы оружейников на одной машине стрелял чисто, на другой снова дал задержку. Температуру держали режимом и вниманием к показаниям, а не обещанием Лунина «довести». Масляные следы вытирали, искали причину, записывали; через день они появлялись на другом борту. К концу недели чистых граф стало больше. Новых самолётов от этого не сделалось.