Анфиса рассказала иначе. Спор, начавшийся у меня в конторе, переехал на бумагу. Илларион Петрович возвращался к её доводам, она возражала, он находил новое основание для возражения. Один вопрос успел породить следующий, потом ещё один. Содержание последних разногласий она пересказала лишь в общих чертах, и я был ей за это благодарен. Старые книги я начинал уважать всё сильнее, однако проводить вечер внутри библиографического спора пока не собирался.

Гораздо интереснее было другое. Анфиса помнила, в каком месте князь возразил ей в предыдущем письме, на что сослался и какой вопрос оставил в конце. Хлудов помнил, сколько писем уже пришло. Каждый следил за своей частью дела.

Парамон Ильич несколько раз возвращался к князю, каждый раз начиная с книг и заканчивая тем, что Илларион Петрович, очевидно, относится к переписке всерьёз. Анфиса поправляла отца там, где он слишком свободно пересказывал содержание, и снова возвращалась к самому спору.

Мне отводилась роль слушателя. Ещё недавно приходилось искать для этих двоих повод оказаться в одной комнате. Теперь один повод успевал произвести два новых раньше, чем я узнавал о первом.

Хлудов всё-таки добрался до вопроса, ради которого, вероятно, и выбрал чай вместо простой записки. Его занимало, насколько обычна такая переписка для князя и не следует ли Анфисе отвечать более сдержанно.

Я знал для ответа значительно меньше, чем Парамон Ильич надеялся. Илларион не отчитывался передо мной о своей корреспонденции, а подсчитывать его письма к другим образованным барышням мне до сих пор в голову не приходило.

Анфиса избавила меня от необходимости изображать специалиста по княжеской почте. Она собиралась отвечать на то, о чём её спрашивали, и возражать там, где считала князя неправым. Хлудов принял такой результат без особого восторга. После этого разговор перешёл на другие дела, и к переписке мы уже почти не возвращались.

Домой я ехал с любопытным результатом чаепития. Формальным поводом приглашения была типография. Настоящим — княжеские письма. При этом единственным участником первоначального сватовского предприятия, которому понадобилось обсудить со мной дальнейшие действия, оставался сам Хлудов. Анфиса и Илларион обходились своими.

В пятницу до второй половины дня княжеская линия моего участия не требовала вообще. Потом принесли записку от Неретинских. Я развернул её в конторе.

Илларион Петрович сообщал, что один из вопросов, возникших в переписке с Анфисой Парамоновной, удобнее разрешить по книгам его библиотеки. Хлудов и Анфиса приглашены к нему в понедельник вечером на ужин. Князь будет рад, если я также присоединюсь. Я перечитал последнее предложение.

Отметил, что мне не пришлось придумывать повод их встречи и следить, чтобы в нужный час в одном месте оказались рукопись, князь и Анфиса. На этот раз обошлось без моего участия: они сами выбрали и повод, и место, и время. Мне предлагалось присоединиться. Я сложил записку и сунул её в ящик стола.

Через некоторое время принесли вторую. Почерк Хлудова я уже узнавал. Парамон Ильич извещал, что в понедельник они с Анфисой едут к князю и по дороге заедут за мной. Я положил обе записки рядом — в стол. В первой меня приглашали присоединиться. Во второй сообщали, что за мной заедут. Ещё немного — и выяснится, что сваха здесь вообще была необязательна.

В субботу утром я перешёл в контору после завтрака. Ночью прошёл дождь, и за окном ещё блестел мокрый двор. День обещал остаться серым. За последние недели типография вышла на постоянный поток заказов. Одни заканчивались, другие уже стояли следом, и прежние промежутки, когда мы ждали нового клиента, исчезли сами собой.

После нашего разговора в среду Климов взял на себя больше текущих решений. Теперь ко мне попадало то, где требовалось согласовать цену, срок или решить вопрос, выходивший за его полномочия. Всё остальное проходило мимо моего стола. Первые два дня я ещё замечал перемену. К субботе начал пользоваться её преимуществами.

К полудню забрали готовый заказ. Клиент просмотрел работу, рассчитался. В мастерской уже занимались следующим. Я посмотрел на часы. До обеда оставалось больше часа. Типография была занята работой. Я — нет.

Несколько недель назад эти два обстоятельства вместе почти не встречались. Стоило появиться заказу, как вместе с ним появлялся десяток вопросов, половину которых я задавал сам, поскольку ещё не понимал, какие из них действительно следует задавать. Сеголня для большей части этих вопросов существовал Климов.

Я посидел ещё немного, прислушиваясь к работе за стеной. Там обходились без меня. Это меня вполне устраивало. Свободный час нашёлся очень кстати. Я открыл ящик стола и достал дневники Алексея.

С этой тетрадью мне раньше особенно не везло. Вода добралась почти до середины. Листы покоробились, несколько склеились по краям, чернила местами расплылись. В одной строке можно было разобрать начало, в другой — несколько слов в середине. Иногда читалась только дата и одна-две цифры. Я положил тетрадь ближе к свету.

Первые две страницы мало что дали. Несколько сумм, название улицы, упоминание покупки бумаги и два английских слова, которые я уже встречал раньше, но так и не разобрал. На третьей сохранилась дата. Текст под ней почти полностью расплылся.

Читать подряд не получалось. Приходилось находить разборчивые места и пытаться связать их между собой. Иногда помогала фамилия или сумма, которая повторялась позже. В одном месте я минут пять разбирал слово, которое в конце оказалось названием сорта бумаги и не сообщило мне решительно ничего. Америка продолжала сопротивляться расследованию.

Я уже знал, что заказы у Алексея шли нерегулярно, клиенты задерживали расчёты, а бумага и помещение требовали денег. Теперь удалось разобрать несколько записей, которые позволяли увидеть, что происходило дальше. В одной читалась часть фразы о задержанном платеже. Ниже стояла сумма за бумагу. Позже Алексей упоминал старый долг и деньги, полученные за следующую работу. Я сверил даты и суммы. Деньги от нового заказа уходили на прежние обязательства.

Дальше встретилось упоминание о продаже. Название вещи расплылось вместе с концом строки. На другом листе удалось разобрать слово «заложил» и сумму. Что именно Алексей отдал в заклад, прочитать не удалось. Потом появились другие небольшие суммы. Рядом с ними — расходы на жильё, бумагу и еду. На еду уходило всё меньше.

Следующая разборчивая запись относилась уже не к деньгам. В ней уцелели слова «утром», «слабость» и «сердце». Сердце он упоминал раньше. Я перевернул лист. Продолжение расплылось до края.

Из дома позвали к обеду. Я закрыл тетрадь, убрал её в ящик. Рабочий день ещё продолжался.

К дневникам я вернулся вечером, когда мастерская закрылась и работники разошлись. В конторе уже темнело. Я перенёс тетрадь в кабинет и зажёг свечу. При свете свечи повреждённые места разбирались хуже. Приходилось придвигать страницу ближе к свече и менять её положение, отделяя сохранившиеся буквы от пятен на бумаге.

Я продолжил с того же места. Одна фамилия повторялась в нескольких записях. Рядом стояли суммы. Дальше удалось разобрать упоминание оборудования, затем — доли в предприятии и расчёты. Я сопоставил даты. На это ушло почти полчаса.

Алексей расставался уже не только с личными вещами. Часть оборудования и его доля в предприятии тоже пошли на расчёты. Денежные записи дальше становились короче. Получил, заплатил, осталось. Иногда стояла только сумма.

Потом снова встретилось сердце. Эта запись сохранилась лучше: после неприятного известия Алексею стало тяжело дышать. Через некоторое время отпустило. Следом снова шли расчёты. Я запомнил дату. Записи дальше стали реже.

При лампе несколько строк требовали слишком много времени. Для продолжения нужно было уже не идти по тетради подряд, а сравнивать записи между собой. Я сложил тетради на столе.