Старик приложил ладонь к своей дряблой щеке и отвел опустошенный взгляд.

– Как же я сам не додумался… – Растерянно пробормотал он. – Это ведь так просто и так…

– Du hattest keine Chance. Alles war längst vor dir entschieden. – Сказала Ольга.

«Это несправедливо, – вспыхнула в голове его мысль, – как мне любить тебя после этого?»

Для старшего лейтенанта Авскентьева, державшего Ольгу на прицеле все происходящее выглядело каким-то чудны́м цирком. Старика он видел впервые. Он понимал, что тот какая-то большая шишка, но не потому, что разговаривал и вел себя как начальник, а потому что видел как перед ним лебезил Внук, перед которым в свою очередь стелился Шеф, а Гайнуллин и вовсе был у него мальчиком на побегушках. Но если этот дед и был какой-то важной шишкой, то сейчас он выглядел просто растерянным обитателем дома престарелых, «потерявшим» очки на собственном лбу, на которого эта странная высокая телка явно как-то дурно действовала и не лишним будет, решил он, в данном случае проявить инициативу, которая наверняка ему потом зачтется.

– Ну ты! – мотнул он автоматом в направлении Ольги. – Те че вставать разрешали? А ну-ка сядь и руки за голову!

При этих словах старик, а также Внук и стоявший у койки с Летягиным тощий врач вскинули на него удивленные взгляды. Авскентьев посчитал это знаком одобрения (слава богу – «отвисли» хоть). В ту же секунду в кармане его зазвонил смартфон каким-то странным стрекотом, а сам он ощутил как грудная клетка его сжимается будто под прессом. Внезапная чудовищная боль вырвалась из него диким воплем под аккомпанемент треска костей. Перед глазами мелькнуло нечеловечески спокойное лицо «телки».

«Ведьма», – успел подумать Авскентьев выпуская из рук автомат.

Дышать он уже не мог. Кожа его моментально покраснела, будто одновременно лопнули все капилляры и мелкие сосуды, а кровь выдавилась в ткани. Волосы на голове вспыхнули, как сухая трава. Кожа стала темно-бордовой и почернела на глазах, обуглившись до состояния пережаренного мяса. Продолжая плавиться, тело рухнуло на пол, источая едкий дым.

Кто-то выругался и побежал на лестницу. Помещение затряслось как при сильном землетрясении. У Гайнуллина раскололся череп, а Внука стало сжимать в пол, как будто он потяжелел на несколько тонн. Амплитуда тряски усилилась, зал ходил ходуном будто во все стороны одновременно. Ворвавшихся на лестницу приближенных затянуло словно пылесосом в огромный блендер. Кровавые ошметки забрызгали стены и потолок. Старику оторвало нижнюю челюсть – его неестественно длинный язык свисал как галстук над окровавленной шеей.

Когда тряска прекратилась, только он один еще хрипел на полу, упираясь в него руками.

Ольга подошла к койке, на которой тихо лежал Виктор. Сквозь кровавые слезы он с трудом разглядел ее. В осунувшемся лице на миг мелькнула тень прежней теплоты, с которой он всегда встречал ее в трудную минуту.

– Оля… – Произнес он почти неподвижными губами. – Это правда?.. Была только ты?

Ольга молча смотрела на него своим новым спокойным взглядом, затем положила руку ему на грудь, чувствуя как под ладонью все слабее и слабее бьется сердце.

Не дождавшись ответа, Виктор закрыл глаза. В кровавой полутьме тускнел знакомый образ. Дыхание его становилось легким и поверхностным, едва ощутимым, пока, наконец, он не выдохнул и больше не вдохнул.

***

Услышав скрип сиденья, Разводилов затаил дыхание, понимая, что Зарницын обернулся и прямо сейчас смотрит на него. Прикинулся поленом, как говорил далекий друг его детства, и не зря:

– Лежи спокойно, не дергайся. – Буркнул знакомый, с напускной строгостью голос.

Да он и не собирался дергаться, Зарницын ведь не Банан, тупить не станет – врубать радио там или выходить по нужде, оставляя пленнику хотя бы теоретическую возможность подползти к скамейке и перепилить стяжку на руках срезом профтрубы. А если допрет, что Разводилов, истекая по́том под своим холщовым мешком, пытается сейчас нащупать пальцами за спиной нижнюю раму скамейки, то не поленится – выйдет и закоцает его в настоящие наручники – дополнительно к тем пластиковым стяжкам, которые использовал суеверный Гайнуллин не желавший марать руки при «продаже коня». И тогда родившийся на ровном месте призрачный шанс погаснет как спичка на ветру.

Хотя, какой к черту шанс? Неужели, будучи одной ногой в могиле, успевший заглянуть по ту сторону и даже увидеть там тени давно ушедших, отречься ото всех живых и ото всего бренного в этом мире, он на что-то надеялся? Нет, конечно.

И все же когда пять минут назад «Газель» примчала к котельной и в машине с ним остался только Зарницын, Разводилов сам не зная почему попытался незаметно сместиться поближе к складной скамейке, чтобы нащупать под ней опорную раму.

Усилия его не прошли бесследно – холщовая ткань взмокла от тяжелого дыхания и прилипла к лицу, которое и без того горело от пота и ссадин. Мешок затянули на шее туго и скоро он начнет задыхаться, а что собственно даст ему эта рама? Она гладкая наощупь, но если повезет – ее срезанный край может оказаться острым. Правда чтобы узнать это, придется подползти к кабине, что в присутствии Зарницына сделать невозможно. Нет, шансов никаких. На что он вообще рассчитывал? Только душу растревожил. Разводилов медленно выдохнул.

Пролежав около минуты без движения, он услышал короткий приглушенный вопль где-то вдали и пока раздумывал – не почудился ли он ему на фоне помутнения от переизбытка углекислого газа, как вопль повторился – на этот раз громче и отчетливей.

Скрипнуло сиденье.

– Че там за ху*ня?

Удивление Зарницына понятно, но он что – обернулся и правда ждет от без пяти минут трупа какой-то ответной реплики? Разводилов продолжал лежать неподвижно, подчеркнуто равнодушный ко всем загадкам и суетам этого мира.

Снова скрип сиденья и шорох одежды. Послышались тихие гудки, затем женский голос автоответчика.

«Ага, звонит Гайнуллину, а связь не ловит, значит они внизу», – догадался Разводилов. Пульс его подскочил, но Зарницын не спешил давать ему новый шанс – он снова принялся ждать. Правда недолго – на этот раз раздался хлопок, похожий на выстрел и снова крик, а затем страшный грохот, будто где-то неподалеку рухнуло здание.

– Да че там бл* за х*йня! – обеспокоенно изрек Зарницын и на этот раз уже всерьез завозился. Клацнула дверь и замок, за стенкой «Газели» заскрипели по снегу торопливые шаги, сопровождаемые кашлем.

Разводилов стремительным броском, как рыба на берегу скользнул к кабине, нащупал пальцами стянутых за спиной рук край трубы – срез оказался острым, со стальными заусенцами.

Минуты через три ценой исцарапанных в кровь запястий и ломящей боли в плечевых суставах ему удалось перепилить пластиковые стяжки и освободив руки, сорвать с головы проклятый мешок. Сделав несколько жадных вдохов, взмокший от пота Разводилов поглядел в окна – кругом никого, до ворот котельной около пятнадцати метров, там же припаркованы в ряд знакомые тачки – все здесь, значит какой-то шухер большой и вполне возможно связанный с тем, что ему удалось передать мэрше.

Разобравшись со стяжками на ногах, Разводилов перелез в кабину, заглянул в бардачок и не найдя ничего полезного, выбрался из машины.

В этот момент из ворот котельной кто-то вышел. Не успевший спрятаться Разводилов замер, готовый если придется, рвануть в лес, но вышедшей оказалась обычная девушка.

Несмотря на холод и снег, на ней были только штаны и футболка. Девка была высокой и широкоплечей как спортсменка. Она прошла совсем рядом – буквально в двух шагах, спокойно поглядев на него и направилась по дороге дальше – в сторону города.

Прижимая кровоточащую руку к груди Разводилов смотрел ей вслед.

***

Слова Германа утонули в рубящем стрекоте винтов тяжелых транспортных вертолетов, садившихся один за другим на единственную взлетку бывшего аэродрома в десяти километрах от Зимнего.

Со стоянки в направлении выезда ползла колонна из «Уралов» и «Тигров».