Кайла думала, что, вернувшись, вспомнит себя прошлую. Но все стало по-другому. Не было мамы, целующей в лоб перед сном. Не было отца, вечно читающего в кабинете допоздна: они с Минтой поочередно забегали к нему, чтобы позвать на ужин. Не было долгих разговоров с сестрой: шушуканья под одеялом о том, как и на кого посмотрел городской мальчишка! Не было даже Ильмана, зычным голосом командующего прислугой…

Кайла вздохнула и затянула пояс халата.

– Спокойной ночи, Кроу. Разбуди меня на рассвете, – попросила она ворона и уснула, кажется, раньше, чем донесла голову до подушки.

" type="note">*["

" type="note">*["

Обычно Луис спал как убитый, но сегодня все шло не так: скрипела кровать, подушка колола щеку, пока он не вытащил из нее надоедливое перо, а выпивохи под окнами решили устроить концерт с утра пораньше. Пара брошенных со второго этажа кровентов немного их успокоила, но тут началась кошачья драка, и Луис сдался: сегодня у него не было шанса выспаться.

– Уже уходишь? – сонно приподнялась на локте женщина, ради которой он оставил собственную уютную спальню в «Вороньем гнезде» и терпел неудобства.

Наби была актрисой из Хаврии, и ее чарующий голос, свободомыслие и обаяние покорили Луиса со дня знакомства. Наби умела быть ласковой, как кошка, и так же рассерженно шипела, если что-то шло не по ней. Не то чтобы он влюбился, но и менять любовницу не спешил, с ней было по-настоящему интересно.

– Нет, просто не спится, – успокоил ее Луис и присел у окна. Вытащил сигареты и, прикурив, бросил растерянный взгляд на сложившую крылья механическую птицу, сжимавшую в клюве письмо. А ведь точно, ему пришло послание. Навязчивый стрекот прервал их в самый интересный момент, и Луис просто отмахнулся от вестника. Кто бы смог остановиться, когда в руках тает красавица? Вестник вполне мог подождать.

Луис развернул записку и хмыкнул.

– Что тебя развеселило? – Наби все-таки села на постели, подтягивая одеяло к груди. Светлые кудряшки рассыпались по покатым плечам, и Луис подумал, что проснуться раньше было неплохой затеей.

– Рюдигеру надо меньше закладывать за воротник. Он пишет, что моя жена вернулась.

– Но ведь она умерла, – растерянно произнесла актриса.

Наби не присутствовала на похоронах, но была наслышана о случившемся. Весь город судачил, что хозяйка отеля отправилась с мужем в горы и погибла под снежным обвалом.

– Умерла. – Луис покрутил в пальцах записку, смял ее и бросил в камин. Злило, что кто-то бесцеремонно ворвался в его дом и взбаламутил прошлое. Спустя два месяца после похорон Луис надеялся, что никто больше не станет вспоминать эту историю. – Пожалуй, сегодня я вернусь в отель. Не хочу, чтобы самозванка водила всех за нос.

– Может, поедем вместе?

Наби встала с кровати, ничуть не стесняясь наготы, и подошла к нему. Его обдало тонким ароматом ее фруктовых духов и едва уловимым запахом сигаретного дыма. Наби любила курить, но даже эта дурная привычка казалась в ней милой.

– Ты обещал показать мне горы, – напомнила актриса, и Луис поймал ее ладонь, оставляя на ней поцелуй.

– В другой раз, – с сожалением отказался он от возможности представить Наби. Слишком мало прошло времени после смерти Кайлы, чтобы в отеле приняли новую хозяйку или его любовницу. – Это семейное дело, но я постараюсь разобраться с ним как можно скорее.

Весной в горах время замирает. В низовье вовсю буйствует зелень, наливается сочными красками. Пышно цветут рододендроны: розовые, белые, фиолетовые. Жужжат проснувшиеся шмели, звенят наливающиеся потоками реки. А на перевале – тишина и снег. И небо – низкое, близкое, до которого рукой подать.

Рейн здесь который месяц и никак не может привыкнуть. Ни к снегу, который запросто может завалить лагерь, ни к тяжелому разреженному воздуху. Но больше всего – к этому чувству одинокого и одновременно всеобъемлющего мира.

– Док, ты там уснул, что ли?

Низкий веселый голос нарушает любование природой. На уступ поднимается вихрастый мужчина в зеленой повязке. Высокий, черноглазый, загорелый, настоящий уроженец юга, волей судьбы закинутый в приграничную область через всю немалую Анвенту. Закир – отличный следопыт и душа компании, но сейчас Рейн предпочел бы, чтоб его нашел кто-то другой. Следопыт слишком шумный для утренней тишины.

– Возвращайся в лагерь, я скоро спущусь. – Доктор надеется избавиться от него, но Закир уже пристраивается рядом, вытянув длинные ноги.

– А тут красиво! – Он задирает голову, глядя на прозрачное небо, и поднимает руку, будто пытается поймать проплывающее мимо облако. – И холодно, – добавляет он, обхватывая себя руками.

Погодка и впрямь не для посиделок, но Рейн тепло одет, да и привык к морозцу.

– Ждешь свою пастушку?

– Не твое дело, – огрызается Рейн, хотя на самом деле именно из-за нее выбрался за пределы лагеря.

Пастушка не появляется больше недели, и над ним уже посмеиваются. Как же, столичный парень, доктор, завидный жених, а девчонка бросила! Но насмешки – ерунда, а вот неопределенность пугает. Горы красивы, но коварны. Что, если она оступилась? Или заболела? В прошлый раз они заночевали в пещере, и он расстелил теплый плащ, чтобы не замерзнуть, но девушка все равно могла простыть!

– О! Ты все-таки заболел любовной лихорадкой! – смеется Закир над его ворчанием и уворачивается от тычка в бок.

Отскакивает на несколько шагов, ловко ступает по камням, будто вырос в горах, а не в жаркой пустыне, и собирается поспорить, но внезапно меняется в лице. Хмурится, щурясь и пытаясь разглядеть что-то вдали.

Рейн поворачивает голову, глядя туда же, куда и приятель. На горизонте черные точки стремительно вырастают, превращаясь в огромных птиц. Или не птиц вовсе? Они далеко, но доктор может разглядеть гибкие человеческие фигуры, одетые в подобие человеческих одеяний.

– Вот же! Перелетные птички, чтоб их… – Дальше идет витиеватое ругательство.

Рейн не настолько хорошо знает диалект жителей песков, чтобы его понять.

– Надо предупредить командира.

Закир соскальзывает на узкую тропу, спускаясь первым. Доктор спешит следом. Он тоже привык ходить по тропам, и ноги уверенно находят путь.

– Что они тут забыли?

– А твоя пастушка не рассказывала? Они с весны частые гости. Охотятся, с троллями воюют. Местные, кстати, на них и внимания не обращают. Вроде как шаткое перемирие.

– С птицелюдами? – Рейн не верит собственным ушам.

– Можно и с ними договориться. Главное, чтобы овец не воровали. Или пастушек.

Закир все еще дразнит его, но то и дело поглядывает на небо, а в груди разрастается неприятное давящее чувство…

Тяжесть оказалась протезом. Во сне Рейн неудачно повернулся, и левая рука осталась на груди. Весила же она изрядно. Может, если бы не этот груз, доктор и не проснулся бы так скоро. Сказать честно, он хотел досмотреть сон: в последние годы воспоминания начали прорываться сквозь поставленный мозгоправами барьер, и Рейн все больше осознавал, что забыл не только устроенную троллями бойню.

Он помнил Закира. Помнил его бесконечную болтовню и любовное поглаживание кольца на веревочке – дома шутника ждала невеста. Говорили, он так и умер, сжимая кольцо. Помнил Рейн и убитую горем девушку, зашедшую к нему в палату, – она набросилась на него с кулаками, повторяя: «Почему выжил ты, а не он?» Изувеченный, в тот момент Рейн физически не мог ответить…

Рейн хранил в памяти всех погибших стражей из своего отряда. Командира Аргора, строгого, но терпеливо сносящего дурачества подчиненных, младших лейтенантов Венга, Фиора и Стронга. Кира – потрясающего боевого мага, вечно что-то чиркающего в своем блокноте…