Судя по остаткам светлых волос на срезанной коже, голова в ведре принадлежала Никите. Внимание Летягина привлекала камера на треноге. Он осторожно снял ее, осмотрел, открыл внешний монитор и кликнул на иконку с видеофайлом. На экране сразу появился Никита – совершенно голый он висел растянутым за руки и ноги при помощи колодок на раме вниз головой. С лица его что-то стекало в трап. В кадр с левой стороны неслышно вошел Альберт в кухонном фартуке, сжимая в руке знакомый стержень с клиновидным набалдашником.

– Свиньи все обоссали опять. – Прозвучал за кадром голос Аристарха сопровождаемым громким шорохом и Виктор понял что тот стоял за камерой.

Выскочившее винтообразное жало завертелось со знакомым мерным жужжанием. Никита задергался, а Летягин узнав наконец назначение загадочного устройства с набалдашником вздрогнул, и коротко выматерившись, выронил камеру, которая под аккомпанемент душераздирающего визга грохнулась на бетонный пол и разбилась. Какое-то время Летягин смотрел на нее, прикрывая нос и рот полой куртки, испытывая острое желание пнуть камеру с отвращением как ядовитую сколопендру, но в конце концов только прищурился до смоляного блеска в глазах и покинул помещение, так и не осмотрев вторую дверь.

Благодаря спортивным навыкам Ольги они вытащили Настю через дыру на кухню. Латунные стрелки над дверью показывали уже четверть восьмого, но в большом доме к их счастью все еще царила тишина – видимо, гости Аристарха запаздывали.

Они практически на руках вынесли девушку в ночной холод и поставили на ноги только у ворот. Ольга осторожно выглянула из калитки, осмотрела знакомую дышащую холодом дорогу, шелестевшую полосу леса за ней и одобрительно кивнула: никого нет. Затем они пересекли гравийку наискосок, избегая света – в конце улицы горел единственный фонарь, накрывая холодным куполом небольшой кусок мертвого пространства – чей-то заброшенный двор и поворот к дороге на шахту. Ледяной ветер подталкивал в спины. У кустов на обочине Летягин кивнул на опушку, за небольшой канавой, где на возвышении темнел знакомый валун.

– Подождите меня здесь. Если что – отходите туда. – Прошептал он, осторожно отпуская со своего плеча Настю. – Я быстро.

Ольга только сейчас заметила в его левой руке «Сайгу» – видимо он подобрал ее на кухне.

– Виктор!

– Я быстро. – Повторил он.

– Черт! – бросила она ему в спину.

Летягин согнувшись, будто опытный диверсант, пересек дорогу, просочился через воротную калитку, тенью скользнул по двору. Подходя к котельной, он замедлил шаг, встал у двери, прислушался. В висках стучало со страшной силой, а в груди напротив – воцарился покой. Взгляд затуманился, в глазах потемнело и что-то горячее покатилось по щекам. Виктор коснулся лица, посмотрел на пальцы и увидел на них кровь.

Неужели и плачет он теперь кровавыми слезами?

Ольга тем временем помогла Насте опуститься на прелый ковер из опавшей хвои и сама присела рядом. Темнота укрывала лицо девушки. Несмотря на теплую одежду, ее сотрясала дрожь. Ольга помогла ей надеть капюшон.

– Тебя ведь Настя зовут, верно? – спросила она.

Девушка кивнула и впервые произнесла едва слышно:

– Да.

– Не бойся, мы тебя понесем. Холодно? Ты дрожишь вся…

На этот раз Настя коротко мотнула головой.

– Почему… он называет меня дочкой? – тихо спросила она.

– Кто? – не поняла Ольга.

– Этот мужчина… с вами.

Ольга усмехнулась, поднимая воротник ее куртки.

– А как же ему тебя называть, ведь он твой отец?

Девушка наклонилась к ней, прошептала:

– Но он не мой отец.

Ухмылка застыла на лице Ольги.

– В смысле не твой? А чей же?

– Не знаю…

– Погоди. Твоего отца ведь зовут Виктор?

– Да…

– Ну так это он и есть.

– Нет, – девушка покачала головой, – это не он.

В ту же секунду тишину над поселком расколол оглушительный выстрел. За ним эхом тут же отозвался второй… Ольга будто не слышала ничего – как загипнотизированная она смотрела на девушку.

И только третий выстрел привел ее в чувство – с трудом отведя взгляд, она медленно обернулась к дому.

В темноте тихо скрипнула калитка.

«А может привиделось? – подумал Разводилов, вглядываясь в тусклый отсвет на фасаде четырехэтажки. – Стресс, усталость и все такое. Лишь бы только не галлюцинация». Склонившись над рулем, он сосредоточился на светлом квадрате под окном и будто в насмешку над ним в ту же секунду там проплыли две тени. Разводилова накрыл было суеверный страх, но видение на этот раз сопровождалось покашливанием и шарканьем шагов по отмостке.

Убрав пальцы с переключателя, он откинулся в кресле, стараясь не дышать. К собственному удивлению, Разводилов был озадачен – здравый смысл и жизненный опыт подсказывали, что лучший способ отреагировать на подлую выходку судьбы великодушным игнором, но он почему-то не мог сдвинуться с места. Соблазнительные мысли о «Белуге» и бане поблекли и где-то на задворках сознания крепла и ныла уверенность в том, что если он вернется теперь домой, мысленно все равно останется здесь. Видимо, не так-то просто выбросить из головы то, что целый месяц не давало тебе покоя.

И все же действовать вопреки здравому смыслу его заставило не желание заполучить внезапно обнулившийся (и также внезапно свалившийся на него) козырь в надежде разменять его былую ценность. И не тщеславное желание утереть нос тем, кто считал его дерьмом. Как ни странно, действовать его заставило банальное профессиональное любопытство или если угодно – полицейское чутье.

В темноте скрипнула невидимая дверь подъезда.

Откинувшись в кресле, Разводилов созерцал похожий на обувную коробку силуэт четырехэтажки в тускло-молочной ауре. Ни звука, ни единого огонька в окне. Словно и не было ничего. Минут через пять, не меняя позы, он высунул руку в окно, не глядя, с тихим щелчком открыл снаружи водительскую дверь, неслышно выбрался, постоял какое-то время, пытаясь уловить что-то кроме редкого рева моторов и скрипа старых причалов. Скользящий ветер завывал над рекой как старые зимние трубы, но на этом берегу царило мертвое молчание.

Разводилов шагнул во тьму и вскоре вынырнул у подъезда, приоткрыл дверь, растворяя скрип в напряженной медлительности. Знакомый дух запустения, смешанный с остатками кислой барачной вони, встретил его на пару с осязаемым, как влажная ткань, непроглядным мраком.

А вот тишина обнадеживала – парочка таилась, а значит была здесь такими же незваными гостями.

Разводилов тенью поднялся на площадку, полагаясь скорее на память, нежели на обманчивые очертания углов и проемов, заглянул в коридор. К вони примешивался запах гниющей листвы, вероятно нагнанной ветром через разбитые окна. Справа мутнел единственный источник света – далекий проблеск торцевого оконца. Занеся ногу над порогом Разводилов замер – наверху раздался тихий, едва различимый скрип, будто кошка ступила на доску.

Спустя секунду его запрокинутое лицо показалось в полоске скудного света, падавшего на лестничный пролет между этажами.

Едва касаясь пальцами стены, он бесшумно поднялся на второй этаж и на долгие минуты застыл в углу, слившись с мраком и тишиной. Зная по опыту, что мало кто выдержит подобную дуэль, он только минут через пять позволил себе шагнуть в коридор. Здесь не было даже оконца, но бледная муть проникала и сюда. Вспыхнула мысль о фонарике-брелке, лежавшем в кармане. Слишком рискованно, откуда такая безрассудная мысль? С запозданием Разводилов понял – дело было в запахе арахиса. Вечный союзник его – настырная тьма – предала его. Теперь он жертва, а не хищник. Интуиция среагировала прежде очевидного вывода, что запаху арахиса совсем не место в заброшенном доме, и все же это его не спасло. Муть сплела во тьме две статуи в угрожающей близости по обе стороны от него. Разводилов даже испугаться толком не успел. Одна из статуй протянула к нему искрящийся жезл и тело его сотрясло от волнообразной боли, будто через позвоночник прошел электрический разряд. Разводилов потерял сознание и с грохотом рухнул на пыльный дощатый пол.