Ольга вспомнила о собственном плане, но поняла, что не сможет успокоиться, пока этот проклятый телефон будет трезвонить в тишине. Она выглянула из ниши, запрокинула голову. Лифт висел на четвертом этаже – она поднималась на нем сегодня, когда начинала уборку, а спускалась по лестнице. В пыльную шахту вела маленькая лесенка из двух ступенек. Ольга ловко спустилась и согнувшись проскочила между пружин. В ту же секунду в уши ворвался чудовищный скрип. Металлическая рама с бетонными грузами ракетой полетела наверх. Ольга рванула к дверце под звуки визжащей лебедки, слыша треск одежды – штанина зацепилась за пружину. Огромная тень стремительно накрывала ее. Ольга нырнула в проем, ударившись коленом о металлический оклад. Приземлившийся на первый этаж лифт чудовищно ухал на пружинах прямо у нее за спиной, в то время как маленький экран светил прямо в лицо. По нему прыгал схематичный человечек, забрасывая мяч-точку в баскетбольное кольцо и мигала надпись входящего звонка «Мегафон». Осточертевшая песенка продолжала сверлить мозг, но теперь это была далеко не единственная проблема. В свете тусклого мерцания экрана она увидела очертания неподвижного тела. Включив собственный фонарь на айфоне, Ольга увидела мужика, лежавшего на спине, раскинув руки. Мертвец, мелькнула мысль. Она приложила руку к его шее, и будучи когда-то профессиональной спортсменкой, легко нащупала сонную артерию, подушечки пальцев уловили слабое биение. Примерно тридцать ударов в минуту, определила она и слегка потрясла мужчину за плечо.

– Эй!

Мужик не реагировал. Она потрясла сильнее, он вдруг застонал, задвигал ногами, открыл глаза и вздрогнул при виде Ольги.

– Тихо-тихо! – Ольга светила на него фонариком. – Ты кто и чего тут делаешь?

– Не знаю. – Ответил он, садясь и слегка отодвигаясь от нее. Затем оглядевшись, растеряно захлопал себя по карманам.

– Меня ограбили. – Констатировал он сиплым голосом. – Телефона нет, кошелька…

– А это не твой? – Ольга указала на кнопочную «Нокиа», которая все еще заходилась песней про веселый ветер.

– Вряд ли, – сдвинул брови мужчина, – я бы не поставил на телефон эту песню, я ее терпеть не могу.

Мужик вдруг судорожно сунул руку под брючину и достал из носка пластиковую карту. На лице его отобразилось что-то вроде злобной радости.

– А эту не нашли. – Сказал он и тут же поморщился, подняв руку к виску.

Ольга заметила у него там кровоподтек.

– Ого, ты ранен походу.

– Да, меня избили.

– Тебе надо в больницу. Двигаться можешь?

– Да, вроде.

Он привстал и тут же сел.

– А что это за место?

– Подвал. Ты помнишь как тебя сюда затащили?

Он медленно помотал головой.

– А вообще что помнишь?

Он задумался.

– Имя свое хоть помнишь?

– Конечно. – Мужик открыл было рот, но вдруг замер и нахмурился.

– Хреново. – Сказала Ольга.

Мужчина поднял указательный палец и закрыл глаза. Брови его сдвинулись. Через несколько секунд он открыл глаза и сказал уверенно:

– Меня зовут Виктор Летягин. Я инженер и я ищу свою дочь.

Он лежал на полосатом диване в угловой комнате, которую они называли «летней» из-за дополнительного панорамного окна – прилег, почувствовал тяжесть в сердце, да так на нем и остался. Снимок вышел слегка смазанным и косоватым – Юлия Вадимовна сделала его в спешке, лихорадочно, сама не зная зачем.

Возможно дело было в «скорой», которая в тот момент сворачивала с Рябиновой улицы к их коттеджу. Осознав, что прямо сейчас у нее навсегда заберут мужчину, с которым она прожила почти сорок лет, Юлия Вадимовна ничего не придумала лучше, как сфотографировать его в надежде хоть что-то сохранить от их неотвратимо тающего уединения. Глупо, наверное, но почему-то видеть теперь другие его снимки было выше ее сил.

Она провела пальцем по изображению. Жалость и чувство вины обострялись, пробуждая странные воспоминания: вот он идет по бетонной дорожке, вот опускается на колено, чтобы погладить собаку, вот знакомым движением поправляет воротник рубашки.

В их жизни было много дат, но теперь осталась только одна, имевшая значение. И время шло не вперед, а странным отсчетом от этой даты, будто она уходила все дальше и дальше от места, где навсегда оставила его. Жизнь казалась разрушенной, Юлия Вадимовна никогда не строила планов только на себя, старение в одиночестве наводило на нее ужас, у них все было распланировано на годы и она искренне верила, что заслужила эти лет двадцать-двадцать пять, которые они должны были потратить на себя. Ведь они так много работали и там много отдавали другим, что иначе и быть не могло. Юлия Вадимовна искренне не понимала причину подобной жестокости по отношению к себе.

Тяжесть похорон отчасти скрасил приезд старшей дочери с зятем и внуком. Но и тут не обошлось без «цыганских игл»: трехлетке пришлось объяснять куда пропал дедушка, так любивший качать внука на коленях.

Когда коттедж опустел, Юлия Вадимовна заглянула в шкаф с его вещами, и закрыв глаза вдохнула знакомый аромат. Она надеялась заплакать, чтобы хоть немного облегчить боль, но увы – стало только хуже. К боли добавилась злость, а затем и чувство вины.

В тот вечер в город пришел мороз. Она натянула джинсы, надела дубленку и вышла к котельной. Проклятый замок не поддавался. Юлия Вадимовна вспомнила, что он давно заедал и только муж умел его открывать. Пытаясь справиться с ним замерзающими пальцами, она в конце концов не выдержала и схватив валявшийся неподалеку садовый скребок ударила им в стеклянное окошко. Осколки порезали ей руку. Все это несправедливо, подумала она. В высшей степени несправедливо.

Вернувшись в холодный дом, Юлия Вадимовна остановилась посреди гостиной, где на столике с венками стояла фотография с черной ленточкой.

– Ну что, ты доволен?! – гневно спросила она, сжимая кровоточащую ладонь. – Не мог подождать? Не мог? С-с-скотина…

Из тягостных воспоминаний Юлию Вадимовну вырвал стук в дверь.

– Это я. – Раздался негромкий голос Вавилова.

– Входи!

В кабинете появился высокий человек, похожий на мумию. Юлия Вадимовна знала, что он амбициозен, продажен и вероятно имел пагубные наклонности, но по какой-то причине оставался предан ей уже много лет – даже теперь, когда не только в жизни, но и в карьере ее наступили темные времена.

– Водоканал с Северного выехал час назад, – сообщил он, постукивая уголком кожаной папки о стол, – только рабочие остались. Закрывают станции.

– А что с полицией?

– Северяне – вчера. Зареченский отдел сегодня утром.

– Это все?

– Ну да, если не считать воинскую часть…

– Это не наша забота. – Юлия Вадимовна величественно махнула рукой.

– Ну так ведь мост уже завтра разбирать начнут, надо их хотя бы предупредить.

– Сан Саныч, ты серьезно?

– Что?

– Слушай, то что я скажу тебе тайна невеликая, но ты все равно не болтай. Воинская часть законсервирована только на словах.

– Вот как! – удивился Вавилов. – То есть там вообще никого нет?

– Вообще.

– Не знал. Я думал ее хоть охраняют.

– Ну, может на КПП сидит пара контрактников. Но ты не трепись. Ты мне скажи лучше, что там по жильцам.

– Человек двести остается пока. Все предупреждены, но в основном частный сектор в Заречье. Из жилого фонда Северного последние сегодня выезжают.

– По сносимым?

– Вот тут проблемка. – Вавилов выудил из папки листок. – Семья там многодетная во втором доме бастует и Алдошкин.

– И в чем дело?

– Нужна полиция. Этот дом первый под снос.

– Погоди, чего они хотят-то?

– У семьи там та самая тетка скандальная, Игнатова, если помните. У нее, представьте себе, шестеро детей. Требует трехкомнатную, а Алдошкин…

– Да этого я знаю. – Раздраженно отмахнулась Юлия Вадимовна. – Этот назло за компанию. В общем, пускай Коротченко выделит им трешку пока из временного и отправь человека, чтобы уже сегодня умотали оттуда к чертям собачьим, а на Алдошкина натрави полицию. Этот достал уже! Активист-недоучка.