– О, боже, да нет у тебя никакой дочери! – закричал в ответ старик. – И никогда не было!

– Что?! – Виктор попытался повернуть голову, но увидел лишь хмурое лицо «очкарика», склонившегося над чем-то расположенным между их койками. – Что вы несете? Что за херня вообще происходит?!

– Mein lieber Freund, ты даже не представляешь какое великое дело мы с тобой сделали! Алекс, ну?!

– Федор Борисович! – повернулся к нему побледневший «очкарик». – У него показатель «икс» всего две сотых процента!

– Что?!

– Это даже меньше чем у вас!

– Да не может быть! – старик живо вскочил, несмотря на сходство с мумией и заклацал по клавиатуре где-то рядом с головой Виктора.

Старческий рот его с белоснежными зубами приоткрылся. Выцветшие глаза, когда-то видимо бывшие синими с ужасом посмотрели на Виктора.

– Ты же был в самом эпицентре!

– Не он. – Раздался голос в глубине помещения.

Старик крутанулся на месте и пошел на него. Оставшиеся в зале телохранители и полицейские расступались, пока он не увидел Ольгу, сидевшую у стены под прицелом двух автоматчиков. Козырек бейсболки прикрывал верхнюю половину ее лица.

– Кто это? – спросил старик с искренним удивлением.

– Она вышла вместе с ним. – Пояснил один из державших ее на прицеле – старший лейтенант Авскентьев.

– Чего? – уставился на него старик, будто тот сморозил глупость, граничащую с издевкой.

– Она вышла вместе с ним. – Простодушно повторил Авскентьев.

– Идиот, – произнес старик в зловещей тишине, – люди не могут выйти оттуда.

В этот момент Ольга начала подниматься.

***

1973 год, в/ч 97083

Очнувшись, но еще не открывая глаз, Березин понял, что лежит на койке, причем не где-нибудь в бараке, а в помещении с центральным отоплением и даже судя по всему хорошей вентиляцией. Неужели его отвезли в госпиталь или в больницу? В пользу этого говорил сладковатый запах карболки и чрезвычайно утомительное нытье в адрес врачей кого-то по соседству. Выглядело это все, конечно, странновато. Чтобы довезти его до хорошей больницы из той глуши, где он помнил себя рухнувшим посреди поля в снег вместе с младенцем, которого швырнул в него Ваненбург, требовались веские основания. Иными словами с ним должно было случиться что-то серьезное. Березин попытался открыть глаза и понял, что серьезное с ним все-таки случилось – глаза отказывались открываться, да и тело вело себя как-то странно – ворочалось само по себе, будто в судорогах.

Привычным усилием воли он отогнал подкатившую было панику и попытался опереться на холодный разум.

«Да, брат, дела твои не ахти, но ничего – хоронили нас уже заживо, и не раз».

Поскольку невидимый сосед его продолжал ныть, то Березину ничего не оставалось как прислушаться. Мужчина жалобно обращался к врачам, находившимся судя по всему где-то здесь неподалеку – он слышал их приглушенные, обсуждавшие что-то голоса – вероятно они стояли в коридоре за дверью палаты.

– Товарищи врачи! А, товарищи врачи! Что это происходит-то?! Меня… че это вы меня как собаку-то, а? Вы это чего, а? Меня вообще слышит кто-нибудь?

«Я слышу!» – хотел было сказать Березин и добавить «помолчал бы уж и без того тошно», как вдруг понял, что голос этот жалобно-ноющий звучит в его голове.

И не просто звучит, а несется в сопровождении потока чужих путанных мыслей – незнакомых образов, мелькающих то в виде тетки с ведром в коровнике, то в виде маленьких девочек в полушубках, сменяющихся затонувшим в реке трактором, огурцами в теплицах и тому подобной чепухи.

Тут вдруг Березину стало страшно: как это так – непонятно кто говорит его устами, от его имени и даже думает его головой. А мыслишки все какие-то противные, мелкотравчатые, трусливые. Ну и дрянь. Страх затмила естественная злость человека столкнувшегося с посягательствами на самое свое естество. И непонятно как – может усилием воли или самим этим приступом злости, но Березин вытолкнул из своего сознания проклятую малохольную личность. Глаза его распахнулись наконец по собственной воле и сам он резко сел на кровати.

Обнаружил он себя совершенно голым в огромной белой палате посреди которой располагалась только его железная кровать, а метрах в пяти, у входа стоял старый знакомый – Ваненбург, только почему-то в советской военной форме, поверх которой небрежно был накинут на плечи белый халат и переговаривался он с высокими молодым врачом, почтительно кивавшему ему.

Молодой врач посмотрел на Березина с откровенным удивлением и даже как будто восхищением, а немец (почему-то слегка постаревший – видимо, несладко ему пришлось последние дни на допросах после того, что он учудил) даже как будто приязненно. Будто встретил старого друга.

– Wanenburg, was soll dieser Zirkus? Warum hast du eine sowjetische Uniform an? – строго спросил Березин, глядя ему в глаза.

– Чума! – ощерился молодой врач.

– Да, Костя, это он, – на чистом русском произнес Ваненбург с улыбкой, – носитель оригинального тела пробудился в одном из его дубликатов. Вытеснение –самая недооцененная наша проблема, не считая короткого цикла. А личность у оригинала была сильная.

– Жутковато, Федор Борисович… – Покачал головой молодой врач.

Странное поведение, общий вид и сами слова Ваненбурга будто полосовали Березина без ножа отголосками каких-то шокирующих смыслов.

Он вскочил и под странный звон решительно зашагал к немцу, намереваясь выбить из него всю эту самодовольную дурь, но Березина остановила резкая боль в ноге – он упал, обнаружив на левой щиколотке стальную манжету с проушиной к которой крепилась тяжелая цепь.

Подошедший к нему Ваненбург упер руки в бока и широко улыбнулся.

– Я же тебе еще тридцать лет назад говорил, что он не бросает тех, кто по-настоящему ему верен, – бывший врач трех немецких концлагерей коснулся пальцем собственного виска, – для великого разума нет ничего хуже осознания собственной смертности. Только это никакая не трагедия и не насмешка, как считали мои немецкие учителя. У вас, русских, есть более подходящее слово – тоска. Все его плоды – пыль или подарки свиньям, не заслуживающим даже крупиц наших усилий. Мы гоняли их отцов в маршах смерти, а они сетуют что сиденье нового мерседеса недостаточно греет им задницы. Но теперь, посмотри – мне семьдесят пять, а выгляжу я на сорок, мой разум превосходит все в этом мире, а ведь я только подошел к самому краю. Только вдохнул немного его разрушительной силы. Еще лет двадцать-тридцать, мой дорогой, и ты принесешь мне то, что он создал для нас.

Изо рта и ушей Березина хлынула кровь, в животе вспыхнула огненная боль, он застонал, ткнувшись лбом в плиточный пол.

Ваненбург склонился над ним:

– Прости не смог удержаться. Редко встречаю тебя. Представляешь, тут… тебе даже поставили памятник. Героя из тебя решили слепить. Я приказал его снести. Ни к чему тут лишнее внимание.

Пол расползался. Березин уже ничего не видел. Боль была адская, будто все внутренности и мозг его разъедало кислотой.

– Почти сорок минут протянул, Федор Борисович, это же рекорд! – восторженно заявил молодой врач, заглянув в секундомер.

– Тут дело в личности, – сказал Ваненбург, доставая пистолет, – в статистику его не включай. А когнитивным индексом отныне займется у нас Парашютин. Пора уже серьезно проработать это направление.

Нацелив пистолет в содрогающийся затылок Березина, Ваненбург нажал на спуск.

***

Почти все подчиненные приняли молчание своего престарелого хозяина с приоткрытым ртом завороженно глядевшего на Ольгу, очередным проявлением экспрессии, к которой тот питал слабость, но для самого старика невыразимая степень отстраненного спокойствия в ответном взгляде высокой девушки не оставляла никаких сомнений.

– Но как? – произнес он после долгой паузы. – Как это возможно? Что я упустил?

Внезапно в приоткрытый рот его ворвался шумный вдох.

– Глаза! – воскликнул он с ужасом и горечью одновременно. – У тебя его глаза!