Вагон, в котором ехала группа Березина отцепился от состава и обернувшись пару раз вокруг своей оси, разворотил сосновый перелесок и застрял в какой-то луже. В полусотне метров от него взорвался паровой котел локомотива и вскоре раздался похожий хлопок из-за насыпи – от свалившегося по другую сторону товарняка.

Ваненбург обнаружил, что лежит на потолке, на ногах его – увесистый мешок Брюнера, а сам Брюнер покачивается прямо над ним вниз головой в свете бордового пожарища, бесновавшегося за окном. От головы химика остался только затылок и обрывок кровавой кожи со знакомой лысиной. Впрочем, бывшего врача трех нацистских концлагерей подобным зрелищем удивить было трудно.

Первым делом Ваненбург ощупал себя. На первый взгляд – как будто никаких переломов и серьезных ран. Только небольшая царапина на боку и слегка ноет копчик от падения. В голове стоял беспрерывный гул. Ваненбург вспомнил о фюрере, о его слове «Warte!» и огонь ликования вспыхнул в его груди. Значит, дождался! Вот оно как бывает! Фюрер никогда не бросает тех, кто по-настоящему верен ему!

Ваненбург резво перевернулся, ощутив рукой что-то ледяное и влажное – в вагон вторгалась вода, сильно несло тиной. Кажется, они упали в какой-то водоем. Ваненбург выбрался через перевернутую дверь и по трупам конвойных и своих «коллег», которым не суждено теперь поработать на благо советского государства, пробирался к началу вагона. Все были мертвы – и Брюнер и тот «швайне», который растоптал его фрукты – все! Фюрер никого не прощает. Ваненбург не был удивлен, что в живых остался только он. Причем не просто живым, а целым и невредимым. Добравшись до разбитого окна, он увидел под собой темную воду, но до берега было всего около метра – Ваненбург выпрыгнул на снег и поглядел на вагоны, разбросанные кругом, будто игрушечные. Из-за насыпи раздавались редкие стоны. Багровое пламя уже перекинувшееся с локомотива на сосны, трещало, наплывая жаром. Пляшущий огонь бесновался в глазах Ваненбурга. Постояв немного, наслаждаясь сотворенным фюрером великолепием, он волчьей рысью поспешил к насыпи.

Около полутора часов Ваненбург брел вдоль железной дороги в сторону Вологды, надеясь выйти на какую-нибудь станцию. Он уже много раз пожалел, что слишком быстро покинул место катастрофы, не удосужившись прихватить хотя бы самого необходимого – какой-нибудь еды, запасной одежды и конечно – оружия для защиты хотя бы от диких зверей. Он успел схватить только свое пальто и подобрать коробок спичек, валявшийся рядом с изувеченным трупом какого-то солдата. Теперь же о возвращении не могло быть и речи – его даже передернуло от мысли, что ему пришлось бы вернуться. К тому же примерно полчаса назад вдоль путей, ярко разрезая ночь светом фар, прополз небольшой, истошно ревущий мотором грузовик. Перепадая с кочки на кочку и едва порой не сползая с насыпи, грузовик, очевидно, спешил к месту аварии. Ваненбург в это время скатился в низину и спрятался за сосной, провожая машину прищуренным взглядом.

Пока он шел, мороз не беспокоил его, но шея и грудь под пальто уже взмокли от пота, хотя он избегал спешки – дело было в снежном покрове и рельефе, который он с трудом преодолевал, то и дело проваливаясь или спотыкаясь о кочку, ожесточенно шепча при этом немецкие проклятия. С другой стороны снег размыл ноябрьский мрак и когда зарево пожара скрылось за ельников, он брел как призрак в глухой, но различимой серости.

Путь его осложнялся необходимостью держаться опушки, а поляны преодолевать бегом. Слава богу, что есть хотя бы спички, можно попробовать развести костер, хотя он никогда этого не делал и предпочел бы согреться в отапливаемом помещении.

И все же радость внезапного освобождения и вера в фюрера придавали ему сил. Он и не думал отчаиваться – да, путь будет сложным, но для верных солдат фюрера иначе и быть не может. Едва Ваненбург произвел над собой воспитательные мероприятия по повышению бодрости духа, как впереди показался переезд. Подойдя ближе, изумленный Ваненбург обнаружил расчищенную дорогу, пересекавшую пути. С одной стороны к путям вели следы от грузовика, с другой – от копыт и узких полозьев. Там, где грузовик – скорее всего власть, – рассудил Ваненбург, – а значит милиция, военные и проблемы, а там где сани и лошади – вероятно, деревня, а значит возможно – еда и отдых.

Недолго думая, Ваненбург зашагал по следам копыт. По дороге идти уже было намного легче. Вскоре он повернула налево, а через пару сотен метров направо, огибая озеро и вдали показалась пара огней. Приблизившись, он обнаружил темные силуэты домов.

«Вероятно, это русские избы!» – обрадовался Ваненбург.

Неровный свет мерцал в ближайшей избенке на берегу. Остальные дома были погружены во тьму. Где-то приглушенно прокукарекал петух. Скрипя свежим снегом, Ваненбург подобрался к избе, заглянул в оконце и увидел внутри старуху, а также закутанного с головы до ног в тряпье ребенка возле печки. Старуха копошилась возле печи, все совала в горнило ухват и доставала оттуда горшки, а ребенок нянчил на полу куклу из соломы. Из окна веяло теплом, в черном закопченном горшке заманчиво клубилась паром какая-то каша. В животе Ваненбурга заурчало и он только сейчас заметил, что дрожит от холода, а руки его так окоченели, что он с трудом их даже сжимал в кулаки. Развести такими руками костер – дело немыслимое и Ваненбург решился войти в избу.

Постучавшись, он тут же открыл дверь. На него уставились испуганные лица – изрезанное морщинами красно-бурое скорбное лицо старухи с какими-то едва уловимыми азиатскими чертами и детское – конопатое, с большими глазами и носом-пуговкой.

Ваненбург задействовал все данное от природы обаяние и выученную галантность – расплылся в улыбке и как мог деликатными жестами и междометиями попытался объяснить, что он совершенно безобидный путник, попавший в беду, дико замерз и не прочь погреться у печки. Изобразив звуком движение поезда: «чух-чух», а затем взрыв («бум»), он хлопнул в ладоши, затем раскинул руки, и постучал себя кулаком по груди, надеясь, что они слышали взрыв и поняли, кто он.

В избе судя по всему никого больше не было. Разглядеть было трудно – единственным источником света было печное горнило, ясно было только, что изба была тесной и низкой. Старуха с ребенком продолжали молча пялиться на него, поэтому Ваненбург не стал дожидаться приглашения, а подошел к печке и присел прямо перед горнилом в котором плясали бордово-оранжевые огоньки. Чувствуя тепло, он подался вперед и застыл.

Так прошло несколько минут. Ваненбург сидел без движения с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом. Ребенок все еще испуганно смотрел на него, а старуха мало-помалу вернулась к своим делам – снова принялась греметь горшками, ухватами и шаркать ногами по дощатому полу, как будто Ваненбург был просто предметом мебели в ее избе.

Ваненбург хотел было продолжить объяснения, но видя, что старуха не донимает его – махнул рукой и расслабился – сел поудобнее и вспомнил, что хочет есть. Старуха как раз отвела ребенка куда-то в темноту и стала кормить его. Ваненбург почувствовал аромат прогорклой каши и обернувшись к старухе принялся изображать жестами, что тоже хочет есть. Старуха поглядела на него из темного угла рассерженно, но Ваненбург не стал менжеваться – в конце концов речь шла о выживании – схватив с шестка деревянную ложку, он брезгливо оглядел ее, отер еще влажным от снега рукавом и жестом потребовал себе каши. Он даже хотел было добавить «schnell», но удержался.

В этот момент заскрипела дверь, спину охватил мороз, тяжелые шаги ступили в избу. Ваненбург обернулся и увидел двух кряжистых мужиков с хмурым изумлением глядевших на него. Оба были в ушанках, бородаты и каждый держал в руке топор. Ваненбург обратил внимание на их огромные ладони, будто они с рождения выкорчевывали ими пни. Вошедший первым походил скорее на грека, чем на славянина, он спросил что-то у Ваненбурга. Тот ничего не понял и снова принялся жестами изображать катастрофу и свое бедственное положение.