На счастье Ваненбурга, Хофмана захватили американцы и Советам пришлось довольствоваться учеными, когда-либо работавшими с ним. Но рано или поздно все раскроется и тогда ему несдобровать.
Ваненбург беззвучно оскалился – как бешеная собака.
Он слышал про тайные тропы, ведущие в Испанию и Португалию, а оттуда в Бразилию и Аргентину – самые умные и дальновидные воспользовались ими еще в январе и теперь наслаждались ласковым солнцем, теплой нежностью волн и мулатками с подтянутыми задницами. Вот райские места на земле, где еще можно развернуться таким как он – верным солдатам лучшего сына Германии, покинутыми им, но сохранившим огонь в сердцах. Мальбек и Креольский дрозд, летний костюм буржуа, девицы тающие от холодной пронзительности глаз представителя высшей расы. Далекая безмятежность и жизнь с чистого листа – вот что ему сейчас нужно, а не эта бесконечная могила за окном, но главное… толпы или точнее сказать – стада этих глупых человекоподобных обезьян. Возможно ему даже удалось бы открыть собственную клинику и продолжить… Ваненбург погрузился в бездонную пучину сладостных воспоминаний. Снова страх, крики и конечно – главный наркотик, за щепотку которого он готов был хоть сейчас разорвать зубами храпевшего Брюнера и сожрать его сердце, а лучше сделать с ним то, что он сделал с польским подростком в последний день работы в Биркенау.
Готфрид Ваненбург отвернулся к стене и стал молиться фюреру. Фюрер всегда приходил ему на помощь. Он подсказал как раздобыть солдатскую форму и в какой день лучше свалить из Равенбрюка, помог проложить верный маршрут на запад и сообщил как лучше дурить американцев на допросах. Для него фюрер был божеством, слышавшим его лично. Ваненбург считал его настоящим отцом и навсегда стер из памяти учителя музыки из чешских фольксдойче, который бил его в детстве ремнем по заднице. Возможно он слишком сильно любил Гитлера. Ваненбург не понимал, как можно было предать его. Ведь это означало пойти против правды и против законов мироздания, это был гибельный путь. Безмозглые свиньи не понимали этого и резвились, думая что победили того, кого победить невозможно. Если бы они могли хотя бы одним глазком увидеть фюрера в его подлинном обличье, в каком его видел Ваненбург каждую ночь – как бы он насладился тогда их поросячьими визгами и видом их обмоченных штанов. Гитлер являлся ему в образе величественного гиганта возвышающегося над облаками в своем однобортном френче; обхватив себя за плечи, он с презрением смотрел из-под козырька надвинутой фуражки на землю, где в грязи копошились свиньи.
Поскольку фюрер всегда появлялся на фоне солнца, Ваненбург вскидывал руку, как бы указывая сразу на них обоих и выкрикивал «Хайль, Гитлер!», после чего ждал устремлённого на себя взгляда синих глаз. Но ждал недолго – не больше десяти секунд. Он знал, что фюрер ненавидел фамильярности и навязчивых людей и потому, если реакции не следовало – просто неслышно отступал в молочную пелену тумана.
А если фюрер переводил на него взгляд, то Ваненбург телепатически задавал ему вопрос, заранее сформулированный максимально коротко и представленный с неизменным уточнением о готовности в любой момент отдать за него жизнь (когда он произносил «мой фюрер», по телу прокатывала дрожь). Гитлер также телепатически отвечал короткими – иногда ясными, но чаще пространными репликами, которые Ваненбург в течение последующей ночи пытался расшифровывать и интерпретировать с дотошностью фанатичного экзегета.
Он никогда не решался задавать уточняющие вопросы Гитлеру, считая что тем самым совершит акт святотатства. Каждая фраза фюрера бесценна и не может быть оскорблена уточнениями. Да и не было в этом нужды – после бессонной ночи размышлений, его интерпретация всегда оказывалась верной, а если ответа не следовало – значит для этого просто не настало время и надо было только ждать.
***
В Бресте следующего поезда пришлось ждать почти три часа и Ткачук, учитывая необычайно солнечный и теплый день, разрешил всей группе выйти, освежиться на небольшой полянке, чуть в стороне от сортировочной станции. Там же был организован обед. К немалому удивлению конвойной команды, помимо привычных деликатесов, немцам выдали по небольшому набору фруктов – куда входили апельсин, гранат и несколько персиков.
Надо сказать, что конвойная команда Березина и без того с трудом все это терпела, особенно вечно возбужденный и любивший поворчать за спиной начальства, сержант Бобренков. Пользуясь тем, что опасный Ткачук отъехал по каким-то делам в город, а Березин отлучился на станцию, оставив старшим Морковина, Бобренков не сдержался и проходя мимо Ваненбурга, весьма удобно расположившегося на ящике у куста, как бы ненароком толкнул его – так, что кулек с фруктами вылетел у Ваненбурга из рук, а фрукты превратились в грязное желе под сапогами Бобренкова.
Это пустяковое проявление эмоций пробудило в Ваненбурге лютую ярость. Ему даже показалось, что в него вселился могущественный дух фюрера, но увы – нахальный «швайне» этого похоже не заметил – расплывшись в улыбке, он вызывающе толкнул немца в плечо.
– Ты у меня говно жрать будешь, гнида, а не фрукты. – Заявил Бобренков, хищно скалясь.
Не знавший русского языка Ваненбург, молча пытался уничтожить его взглядом, замечая, между тем, как ярость потихоньку теснится страхом.
«Надо бы поумерить пыл, – подумал он – это в конце концов, неразумно».
Однако, фюрер или, быть может, просто случай спас его от очевидно назревающих физических унижений – за спиной его обидчика неслышно появился капитан Березин.
– Бобренков. – Негромко окликнул он подчиненного.
Сержант живо обернулся, моргнул пару раз и тотчас запричитал:
– Простите, тащ капитан, не удержался, я же… у меня же… мать с сестренкой в Ленинграде от голода… того. А эти, – Бобренков с ненавистью кивнул на Ваненбурга, – жируют гады!
При появлении Березина немец стал увереннее, подтянулся, поправил пальто и произнес с раздражением:
– Bändigen sie Ihren untergebenen, herr hauptmann! Ich verlange respekt!
Березин посмотрел на Ваненбурга странным взглядом – совсем не тем, которого он ожидал от капитана, умеющего уверенно осаживать своих подчиненных.
– Als du im Auschwitz kinder getötet hast… hast du von ihnen auch respekt verlangt? – негромко уточнил Березин.
Ваненбург побледнел и потерял на миг самообладание.
«Он знает… знает…» – пролетела в голове суматошная мысль.
Больших усилий стоило ему выдержать взгляд этого массивного капитана. Но как иначе – ведь он верный солдат и сын германского народа.
После этого странного обмена фразами, Ваненбург притих и окончательно распрощался со сном. Он понимал только, что следует бежать и бежать как можно быстрее, пока поезд не унес его в такие мерзлые дали, откуда, как из черной дыры – возврата нет. Фюрер, как назло, игнорировал его, по ночам через щели дул уже немилосердный стылый сквозняк, так что пришлось вытребовать себе второе одеяло. За окном носились снежные хлопья над бескрайними черными полями. Вскоре их сменили озера и густые хвойные леса, в которых оказаться в одиночку было так же страшно как на другой планете.
Ваненбург, конечно, присматривался – запоминал самых нерасторопных конвоиров, высчитывал караульные смены, приглядывался к оконной решетке, прислушивался к разговорам, но выхода пока не видел. Немцу нужен план, а не отчаянная попытка – они уже достаточно далеко, где-то на севере СССР, он не знает русского языка, не имеет местных денег и теплой одежды – далеко ли он уйдет при таком раскладе, даже если сумеет сбежать? Нет, пока он не видел хороших решений. Быть может, стоило дождаться конца пути и там, уже на месте, оглядеться, подготовиться, и возможно даже найти союзников?
Наконец, когда миновали они город «Vologda», фюрер явился ночью к Ваненбургу и пронзив его своим синим взглядом, прервал затянувшееся молчание одним-единственным словом: «Warte!».
В ту ночь Ваненбург быстро заснул с улыбкой на устах, и даже громкий храп Брюнера ему не мешал, правда спать довелось недолго. После серии ледяных дождей, накрывших центральную часть советской России, со стороны Финляндии пришел мороз, с Белого моря подули ветры и на спуске от станции Няндома поезд потерял сцепление на оледеневших рельсах. Вдобавок, из-за поврежденной стрелки на них вырвался товарный состав с углем несущийся в Коношу. Повинуясь законам физики многотонный состав полетел с насыпи в глубокий лог, ломая вековые сосны и ели. Грохот, ледяной треск и крики были слышны в радиусе тридцати километров, в том числе – в ближайшем населенном пункте – деревне Ледозерка.
