Березин догадался, что благодаря внушительным возможностям таинственного майора Лещева в его команду набрали лучших бойцов из подразделений конвойных войск НКВД, расквартированных в Германии. Люди все были живые, активные, прошедшие войну и на Березина глядели с уважением, а не волком и судя по всему, задание воспринимали с воодушевлением – как-никак путь предстоял на родину. В ожидании машины конвойные топтались во дворе бывшего отдела печати Трудовой газеты, курили, пили чай с сухарями, балагурили.

Березин приглядывался к Ткачуку, который, как оказалось на правах негласного куратора будет сопровождать их до конца пути. Этот тощий субъект с длинной шеей оказался довольно проворным типом – ему везде открывались двери, как только из кармана своей гимнастерки он извлекал сложенный вчетверо приказ.

В десятом часу прибыл грузовик и доставил их на станцию Каульсдорф. После звонка Ткачука по телефону на станции, они сразу же направились вдоль железнодорожных путей навстречу огням и крикам – эшелон располагался на перегоне примерно в километре от станции.

Здесь, в свете прожекторов они увидели первых конвоируемых – в основном сонных и перепуганных мужчин, среди которых много было полных и пожилых. Под грубые команды конвойных перебежками по специальным мосткам их загоняли в грузовые вагоны.

Ткачук прыгнул на подножку какого-то грузовика и умчался с ним, а вскоре появился с начальником эшелона. Командир оглядел группу Березина и пожал ему руку, после чего тут же осыпал матом какого-то проходившего мимо сержанта. Березин догадался, что командиру уже было дано особое распоряжение на их счет.

Группу ученых, которую должен был конвоировать Березин подвезли через полчаса на крытом грузовике «Krupp Protze» в сопровождении двух машин охраны. Их доставили прямо к последнему вагону, который в отличие от остальных по крайней мере внешне выглядел как пассажирский.

Из грузовика вышли безобидного вида немцы – в основном среднего и старшего возраста. От менее удачливых соплеменников их отличала уверенность во взгляде и отсутствие откровенного страха. Впрочем, ничего удивительного – на этих немцев никто не кричал, не толкал грубо в спины и не вырывал из рук саквояжи для досмотра.

Березин принял «подопечных» от начальника конвоя, оглядел собравшуюся у вагона группу, задержав взгляд на том, чью фотографию видел в личном деле в кабинете Синицына.

Готфрид Ваненбург ничем не выделялся: средний рост, худощавость, залысины, жесткое, но в целом приятное лицо. Типичный немец. Разве что в глубине немигающих бледных глаз угадывалось что-то похожее на легкую степень одержимости. Хотя, быть может Березину просто хотелось отделить его от образа заурядного и даже как будто не лишенного обаяния человека.

Немец, очевидно заметивший интерес к своей персоне, не подал виду, что его это взволновало – спокойно скользнул по Березину взглядом и переключил внимание на грузчиков.

Выделенный для них вагон состоял из восьми купе, разделенных мини-гостиной с кожаным диваном и электрическим самоваром. Один из конвойных – ефрейтор Усачев, обнаруживший при осмотре вагона отдельное помещение с душем в санузле не удержался и тихо присвистнул. Похоже, вагон раньше использовался для перевозки высоких армейских чинов.

На «вагонзак» указывали только решетки на окнах и наспех приваренные к металлическим пластинам засовы на стальных купейных дверях с окошками, через которые ночному караульному надлежало не только заглядывать каждые десять минут, но и принимать от немцев просьбы – например выпускать их при необходимости ночью в туалет и даже в душ. При этом по распоряжению Ткачука в дневное время «ученым» разрешалось спокойно разгуливать по вагону и пользоваться самоваром в гостиной.

Немцев и Ткачука убранство вагона особенно не впечатлило – они послушно расселись по отведенным купе и из принесенных коробок получили запасы суточной провизии.

Тут уже удивился и сам Березин. Из коробок извлекли банки американской тушенки, упаковки бекона, сыр, галеты и толстые швейцарские шоколадки. Каждый немец получил свою суточную долю в увесистом кульке. Старшему выдали также жестяную банку растворимого кофе и пакет сливок. Немцы тут же наводнили тесную гостиную с самоваром.

Один из конвойных – сержант Бричкин, пораженный разгулом такого изобилия не выдержал и отобрал у седого немца шоколадку, за что моментально схлопотал жесткий выговор от Березина. Впрочем добродушный немец, похожий на сказочного гнома сам протянул возвращенную шоколадку Бричкину, сообщив по-немецки, что не ест шоколад.

После того, как немцев закрыли в купе, Березин провел дополнительный инструктаж с командой, пригрозив гауптвахтой по прибытии, если подобный инцидент повторится. Наблюдавший за этим Ткачук остался доволен.

Рано утром эшелон добрался до Франкфурта-на-Одере и после осмотра прибыл в Познань, где их вагон прицепили к другому составу.

За окнами проплывала послевоенная Европа – пока еще серая как военный кинокадр; печать войны отражалась в бесконечных очередях, нездоровых лицах, рваной одежде, беззубых ртах, постаревших лицах женщин в платках, разбитых витринах, запыленных фасадах холодных домов, сверкающих кокардах и козырьках фуражек. Всюду слышна была русская речь, всюду команды, но время военных уже уходило. Там где год назад еще шли бои и разлагались тела убитых, теперь ходили женщины с лопатами, по противотанковым рвам носились стайки детей, падких на нехитрую снедь, вроде яблока или краковских бубликов.

На небольшой станции под Варшавой их «пансионат», как называл про себя Березин «ученых», вывели по указанию Ткачука погулять – погода была хорошая. Один из конвойных – Литовченко, кивнув на пару безобидного вида немцев-старичков, прогуливающихся вдоль путей, поинтересовался у Березина:

– А правду говорят, товарищ капитан, что фашисты эти левитацию освоили?

– Ты, Литовченко, пойди-ка, лучше Астратурина смени.

– Так ведь он сам только что меня сменил!

– Ну а ты теперь опять его смени. Заодно подумаешь, стоит ли совать нос куда не следует!

Стоявший неподалеку Ткачук бросил на Березина одобрительный взгляд.

***

Несмотря на убаюкивающий стук колес и ночную прохладу, Готфриду Ваненбургу совсем не спалось на его мягкой полке. Странное дело – после побега из Равенсбрюка, когда целую неделю ему пришлось просидеть в подвале фермерского дома под самым носом у американцев, он прекрасно засыпал. И даже когда американцы схватили его и отправили вместе с другими пленными в лагерь неподалеку от Нюрнберга, он не испытывал проблем со сном. Тогда его, кстати говоря, быстро отпустили, приняв за ветеринара из Гамбурга, и он оставался совершенно спокоен, прекрасно понимая, что был на волоске от гибели.

Но теперь в груди его поселилась страшная жаба необъяснимой тревоги.

И если в начале пути ему еще удавалось прикорнуть на час-другой, то с тех пор как поезд пересек советскую границу, сон совсем покинул его. Хотя, конечно, дело не в границе – черт вообще разберет где она теперь – от самого Берлина только и слышно эту грубую, похожую на грохот сдвигаемой мебели, русскую речь.

Его сосед по купе – шестидесятилетний химик из Мюнхена Густав Брюнер сказал, что утром они будут в Бресте. В своей далекой юности он якобы бывал в этих местах, когда служил ефрейтором в прусских пехотных войсках и многое тут ему знакомо. Эти края, перепаханные двумя войнами – часть его жизни. Брюнер болтлив и практичен, но совсем не склонен к поиску истин – как русские могли разглядеть в нем ученого? Наевшись ветчины и грибного супа, этот хрыч преспокойно дрыхнет, как младенец. Удивительно – в его-то годы. Впрочем, Брюнера можно понять – он ничем не рискует, разве что нескоро теперь увидит внуков и возможно до конца жизни будет жить в избе, ходить в валенках и есть щи, попутно изобретая смертельный газ для этих дикарей. Но Готфриду Ваненбургу совсем не место в этой компании кретинов! За окном – лютая космическая ночь. В железном сортире за стенкой воет ветер, будто они уже в самой Сибири. Положение Ваненбурга, несмотря на королевские условия, довольно шаткое – оно держится на обмане и короткой записи в личном деле о двух месяцах работы с доктором Хофманом в Лебенсборне, которого он, кстати говоря, не только сумел одурачить, но и раскусить как откровенного шарлатана. Советы по какой-то причине уверовали, что этот напыщенный индюк и правда занимался чем-то серьезным в лаборатории под Лейпцигом, а не дурил байками про создание сыворотки, повышающей выносливость – как тот сумасшедший, Зигмунд Рашер, кормивший Гиммлера сказками про скорый прорыв в гинекологии, а на деле просто воровавший младенцев для своей старой жены.