Добравшись до санузла, он на мгновение замер перед отражением в сохранившемся осколке зеркала над мойкой, не в силах узнать черное от крови лицо. «Не впервой блуждать вдали от больного тела», подумал он и поставив фонарь вертикально на мойку, крутанул барашек подтекающего крана. Мощный поток разнес ледяные брызги. Он тер щеки и уши, щедро плескал воду за воротник – от холода немело лицо, сводило пальцы, Виктор чувствовал себя лучше. Через минуту весь промокший он стучал зубами и глядел на незнакомое лицо, пока ушей не коснулся очередной фантомный звук. На этот раз это был звук работающего телевизора.
Виктор глянул в темный проем и схватив фонарь, тенью заскользил вдоль стены. Губы его растянулись в безумной улыбке: «вот ты и попался, сукин сын»! Звук то пропадал, прикидываясь галлюцинацией, то снова вспыхивал отчетливым, но неузнанным словом. Виктора уже привлекло слабое свечение возле кучи коробок. Прикрыв ладонью линзу фонаря, он увидел отрисованный лучами угол и догадался, что к чему, а подойдя ближе убедился – перед ним располагалась квадратная крышка люка из рифленого металла. Свет пробивался через щели неплотно прилегавшей рамы – цементный пол здесь был неровным. Медленно опустившись на колено, Летягин склонился над люком, приблизил к нему ухо, глядя в темноту круглыми глазами.
Теперь хорошо слышался голос, сыпавший медицинскими терминами: «электросудорожная терапия…», «тупик верхней конъюктивы…». Продолжая прислушиваться, Виктор нащупал пальцами прорезь, аккуратно поддел крышку и с небольшим усилием открыл ее, обнаружив прямо под собой вертикальную сварную лестницу ведущую примерно с трехметровой высоты в светлый коридор с наливным полом. В отличие от подвала и других помещений дома культуры «Октябрьский», здесь все сияло чистотой.
Уперевшись руками в края рамы, Виктор просунул голову и обнаружил, что коридор был довольно коротким – всего около десяти метров в длину; с одной стороны он упирался в закрытую железную дверь, выкрашенную белой краской, а с другой представлял собой тупик с лестницей, откуда Виктор и глядел на него. Его буквально заливал свет ярких люминесцентных ламп. Помимо торцевой двери в коридоре имелись две такие же крашеные металлические двери по правой стороне, одна из которых была распахнута – ослабленный динамиком голос вещал именно оттуда.
Виктор спустился и подкравшись к ней, осторожно заглянул. Помещение оказалось небольшим, квадратным, похожим на кабинет стоматолога в клинике средней руки, разумеется без окон, но от избытка света хотелось зажмуриться: помимо четырех ярких ламп на потолке, на белоснежную плитку стен дюжиной линз изливался свет хирургического светильника. Под ним располагался узкий операционный стол, накрытый скомканной окровавленной простыней. У изголовья стоял процедурный столик, на котором сияли аккуратно разложенные инструменты: щипцы, скальпели, зажимы разных размеров и длин. У стены уже на широком столе стоял громоздкий черно-белый телевизор, на тусклом экране которого сквозь диагонально шагающие полосы, мелькали руки врачей, сжимавших незнакомые инструменты, затем их сменили усатые интеллигентные лица в прямоугольных очках. Хорошо поставленный голос советского диктора вещал за кадром:
– Таламус представляет собой область овальной формы, состоящей из пары базальных ганглиев, расположенных в глубокой части мозга, по обе стороны от третьего желудочка. По существу, он является ретранслятором путей сознательной чувствительности, а также центром эмоциональных рефлексов проявляющихся без специального вмешательства. Префронтальная лоботомия проводится при сильном психомоторном возбуждении под воздействием электрошока…
Летягин обратил внимание на засохшие пятна крови в изголовье операционного стола. Кровь была также на полу – размазана чьими-то подошвами. Сохранились даже два кровавых следа по направлении к двери – один почти целиком, а второй в виде частичного отпечатка подошвы.
Приглядевшись, он увидел несколько капель и на столе перед телевизором – там же, посверкивая хирургической сталью лежали два странных инструмента. Один представлял собой молоточек с длинной рукояткой, второй походил на маленькую кирку с тупой головкой и одновременно на выпрямленный штопор с очень длинным жалом. Виктор подошел ближе и увидел, что жало было толстым и заостренным как боевое шило, а кончик его тоже измазан в крови.
– Лейкото́м или канюля вводится во фронтальную плоскость параллельно лбу, – продолжал размеренно вещать голос под мелькания рук врачей (плохое качество фильма и слишком крупный план мешали увидеть, чем конкретно они заняты), – на глубину семь сантиметров движением напоминающим…
Внезапно на экране показалось красивое лицо с торчащим из глазницы «кайлом». Летягин вспомнил вдруг, что уже держал в руках подобный инструмент, и вспомнил как большим пальцем надавливал на тупой конец головки. Мимолетное воспоминание, свалившееся словно из ниоткуда, заставило его отпрянуть и толкнуть тем самым располагавшийся позади операционный стол. Он посмотрел на правую ладонь и перевел взгляд на окровавленные инструменты перед телевизором.
– Вращательными перекрестными движениями проводится разрушение коры головного…
За спиной раздалось тяжелое свистящее дыхание. Летягина будто ударило током. Медленно обернувшись, он увидел Крэйзи Диггерса, пристегнутого ремнями к операционному столу. Мертвый блогер лежал без движения, глаза прикрывали опухшие черные веки.
– Лоботомия проводится посредством иссечения нервных волокон, соединяющих префронтальную долю с остальной частью мозга…
Летягин посмотрел на руку, сжимавшую инструмент. Кажется он называется лейкото́м. Его следует держать как веер. Виктор с испугом отшвырнул его.
Свет под потолком и в коридоре заморгал. Громко загудели пластины дросселя. Голос диктора сменился шумом помех.
В мерцании поднялась со стола крупная темная фигура без головы. У Летягина опустилась челюсть, он отшатнулся, бросился в сторону, затем в другую и ударяясь об углы и косяки, выбежал в коридор, кое-как забрался по лестнице и саданув о железную раму коленом, наощупь (он потерял где-то фонарь) сам не зная как добежал вдоль стены до железной двери.
Только в фойе, при дневном свете, проникавшем через большие окна, он немного пришел в себя, и растирая грудь уставился на картину «Демонтаж памятника капитану Березину». Крэйзи Диггерс был прав – в ней было что-то странное, иначе как объяснить, что он вновь не мог отвести от нее взгляд – она притягивала его как магнит. Не спуская с картины глаз, Виктор подкрался к ней и с жадной пристальностью кота, наблюдающего за птицами стал разглядывать несимметричные плоские фигуры, выведенные грубыми мазками. Рабочие, городские пьяницы и деревенские жители с молотами и кирками глядели на него в ответ с торжествующим лукавством. «Ссы в глаза – все божья роса», ни с того ни с сего подумал Виктор и ощутил как в нем просыпается гнев. Рабочие из первого ряда закружились несомкнутым хороводом. Маленькие противные лица корчили рожи, дразнили его, показывали неприличные жесты. Летягин схватил одного из них в шапке-ушанке и откусил ему голову. Остальные с обезьяньими визгами бросились врассыпную. Виктор спустился на сияющую от машинного масла землю – тяжелый и скрипуче-неповоротливый, как танк, и все равно оставался достаточно высоким по сравнению с ними. Какой-то человечек спрятался в мусорном баке за углом. Дурак, подумал Виктор, вытащив его за шкирку. Разорвав человечка пополам, он пошел дальше – по нарисованным заводским окраинам, промзонам, железнодорожным путям, полям и угольным кучам, пока не вышел к воинской части. Подлые людишки прятались от него как мыши, но он не утруждал свой ум мелочным коварством, понимая, что они слабы собственным умом, а главный виновник здесь только вредный старик – любитель супов из кислой капусты из-за проблем с желудком и худой из-за страха смерти. Старик умел прятаться вне мира, но был зависим от него, потому что жаждал жизни и жаждал убивать. Кому-то всегда доставалась часть его главной страсти.
