Спустя пятнадцать минут, развеявших опасения, что мать могла заразить обидами на нее и свою единственную подругу, Ольга сидела в кресле в уютной комнате с орхидеевыми обоями и многочисленными фотографиями на стенах, запечатлевших мужчин, женщин и детей, которые никакого отношения не имели к Нине Васильевне. На журнальном столике в вазе покоились те самые карамельные подушечки – желтого, бежевого и кофейного цветов. Телевизор стоял на месте – в углу на тумбе, правда уже без салфетки, вероятно, потому что был теперь плоским. На подоконнике небольшой красный радиоприемник с наклейкой «Canada» голосом Майи Кристалинской со снисходительной нежностью выговаривал влюбленной девчонке: ты стоишь у окна, небосвод высок и светел… Туман заглядывал в окно, навевая давно забытое ощущение пустоты.

С краю лежала стопка пожелтевших газет. Ольга взяла верхнюю, чтобы хоть чем-то себя занять, прочитала название: «Вечерний Сыктывкар», в углу мелькнула дата: 13 июня 2009 года. На первой полосе квадратный мужик вытирал платком потную лысину. «ТРОЯК ОТ ГУБЕРНАТОРА», гласил заголовок. Ольга хотела было швырнуть газету обратно, но на глаза попалось знакомое название. Она отыскала заметку и прочитала:

«Пропавший неделю назад вертолет с этнографами из Санкт-Петербурга вероятно потерпел крушение над Мезерскими болотами неподалеку от города Зимний. Поиски затруднены из-за сильных дождей и труднопроходимой местности. Причиной крушения возможно стал неполный экипаж и плохая видимость. Вертолет Ка-126 вылетел рано утром в пятницу из поселка Ныдвинский Карьер в Заполярье. На борту находились четыре человека.»

Ольга отложила газету.

Из кухни доносился запах и шипение ГОСТовских котлет. Нина Васильевна, как и мать всю жизнь проработала поварихой в офицерской столовой воинской части. Утомленная мыслями и тяжелой дорогой, Ольга, наконец расслабилась, вытянула свои длинные ноги, сунув между них сцепленные ладони, и стала вслушиваться в напутственные советы звезды советской эстрады, но после «стало холодно одной», песню вдруг сменила визгливая азиатская речь. Ольге показалось, что ведущий – вероятно японец или возможно даже киргиз, ругается на кого-то отрывистой, изобилующей твердыми звуками речью, но вскоре вместо него зазвучала легкая мелодия, в которой доминировал незнакомый щипковый инструмент. Мелодия уносила ее к далеким зеленым холмам и тягостным, но непонятным душевным терзаниям.

– Постоянно сбивается на них, – пояснила неслышно возникшая Нина Васильевна, – вечно орут как черти, я уже и сама понимаю кое-что. Се се нинь дэ гуаньчжу?

– Что-о? – нервно хохотнула Ольга.

Нина Васильевна поставила на столик хрустальную салатницу с винегретом и сложила ладони на животе. Глаза, увеличенные линзами очков смотрели по-доброму, но Ольга как в детстве ощутила в материнской подруге какую-то подспудную строгость. Раньше она думала, что причина в ее высоченном росте, но теперь поняла – дело в этом странном «зависающем» взгляде, вызывающем чувство неловкости. Ее так и подмывало спросить: простите, я сказала что-то не то или, может, сделала что-то не то?

– Я очень рада, что ты приехала. – «Отвисла», наконец, Нина Васильевна, продолжая буровить Ольгу пристальным взглядом в глаза.

– Спасибо.

– Ты не переживай, Оленька, самое сложное теперь позади. Осталась, как там говорят у вас? Финишная прямая? – Нина Васильевна коснулась виска указательным пальцем с массивным перстнем в виде золотой розы с лепестками и улыбнулась как обычно – опустив уголки губ, отчего ее «бульдожьи» щеки покрылись морщинами. – Она не верила, а я всегда знала, что ты вернешься.

– Всегда знали? – Ольга изогнула бровь, чувствуя напряжение лицевых мышц – поддерживать улыбку стало как будто труднее.

Нина Васильевна подошла ближе, и буквально нависла над ней, так что Ольга увидела перед глазами ее многочисленные кулоны и бусы. Поднимать лица ей не хотелось.

– Не бойся, там никого нет, – прозвучал над головой ее полушепот, – они немного побыли и ушли. Не нравится им там. И никогда не нравилось, сама знаешь. А вот соседи чудят. Дом-то у вас всегда нехороший был. Приду со свечкой углы обойти – они чуют и давай со всех сторон кто выть, кто стонать. То музыка заиграет в венткоробе, то по потолку кто-то затопает, а пару раз и в звонок звонили – я под Киприаном, да Иустинией – не страшно. Открываю – а никого. Только пощечина – мне р-раз! Или вот за стенкой в прихожей, там где кладовка кто-то плачет постоянно.

– В кладовке?

– Угм, – сквозь сжатые губы, как неумелый чревовещатель подтвердила Нина Васильевна, – ладно. В общем ты, Оля, не бойся, у вас-то все тихо, да и в целом теперь поспокойнее стало, они ведь с годами тоже уходят, понимаешь?

Ольга кивнула.

– Ну вот и молодец. – Нина Васильевна подошла к серванту и, напевая себе под нос, принялась рыться в ящике.

– Ее похоронили рядом с Аней. – Сказала она уже обычным своим голосом, и вернувшись к Ольге, положила перед ней на столик связку ключей. – Я потом покажу, как самочувствие получше станет, сейчас у меня из-за погоды постоянно давление скачет...

Тут Нина Васильевна вспомнила о котлетах и с топотом убежала на кухню. Оставшаяся в одиночестве Ольга, как загипнотизированная смотрела на связку ключей с латунным брелком в виде собачки, покрытой синей эмалью. Ключи ее сестры Ани – любительницей танцев и домашнего мороженого; учившейся на экономиста и вероятно всю жизнь проработавшей бы бухгалтершей где-нибудь в Инте или Сосногорске на карбидном заводе или может на швейной фабрике, без сомнения вышедшей бы замуж до двадцати пяти и нарожавшей кучу детей. Все это случилось бы конечно почти наверняка, если бы ей навсегда не осталось двадцать.

Перед обедом Нина Васильевна разлила по хрустальным советским стопкам какую-то вязкую желтую настойку с запахом банана – «для тонуса», от которой настроение и аппетит у Ольги заметно улучшились. Нина Васильевна больше не чудила – спокойно поведала о том, что в Зимний в связи с закрытием последней шахты два года уже не ездят вахтовики, а также схлынула последняя волна молодежи. Остались только старики – заложники северных пенсий и квартир, которые некому продать. Их даже даром не берут, а коммуналка капает.

– В самом городе теперь целые районы пустуют, – говорила она, – а дома даже в центре дай бог заселены на четверть. Это уже считай гиблое место. У нас еще более-менее, как видишь, даже ремонт в подъездах сделали, а в твоем доме одни ветры гуляют. В четвертом подъезде вообще уже никого, в третьем две семьи живут, а в твоем один жилец остался. Семен Петрович помнишь его? Да он уже дед, правда, из ума выжил. Дети бросили его. Он ходит в разрушенный клуб на Речной, забирается на сцену и поет там что-то в темноте.

Спросила Нина Васильевна и о планах Ольги.

– Для начала работу бы найти, лучше, конечно, с ежедневной оплатой. А там… ну, видно будет.

Нина Васильевна схватила Ольгу за руку.

– С этим я помогу. Михалыч наш теперь ведь завхозом работает в Зимугле. Там у него работа есть. Не бог весть, но платят полторы тысячи в день. Я бы и сама пошла, а то скучно на пенсии.

После обеда и чая Нина Васильевна достала откуда-то засаленную колоду и не спрашивая согласия, предложила Ольге вынуть из нее любую карту. Ольга напрочь забыла эту страсть материнской подруги к гаданиям. В этом занятии любили принимать участие ее мать и сестра, а Ольга только над ними посмеивалась.

Извлеченную Ольгой из колоды шестерку пик, Нина Васильевна положила на угол стола и принялась замысловато раскладывать карты по кругу.

– Небольшие трудности. Так. Тайна, сокрытая в большом доме. Неожиданная встреча. Мелкие противные люди. Кто-то таит обиду. – Странно бормотала она, а потом вдруг вскинула брови. – Хм. Надо же!

– Что? – из вежливости поинтересовалась Ольга.

– Сейчас.

На столе появилась бубновая дама, потом червовый валет. Нина Васильевна многозначительно взглянула на Ольгу.

– Семерку видишь крестовую между ними? – указала она на карту мизинцем. – Он очень далеко, но все еще держит тебя. Не отпускает.