Около полуночи прихватив с собой «Сайгу» и пистолет, Разводилов приехал на заброшенную лодочную станцию, где в сарае обнаружил на полу связку ключей. Забрав их с собой, он подъехал к мосту с выключенными фарами, открыл ворота, заехал на мост, и закрыл их за собой.

Погода как назло стояла пасмурная – кроме тусклых борозд на реке ничего не видать. Разводилов, матерясь от каждого хруста под покрышками полз низкой скорости в полной темноте ведомый пробудившимся инстинктом в обесточенную часть города. При мысли о том, что впереди нет ни одной живой души, кроме (возможно) таинственной парочки, по телу прокатывалась легкая дрожь, но это был адреналин охотника, напавшего на след. Преодолев мост, он объехал по памяти бывшую тут вечно яму на съезде и остановился на обочине, пока глаза привыкали к темноте.

Город светился редкими огнями, тоскливо тлеющими в черно-свинцовой ряби. Отражение угасающей жизни растворялось в бездонных кляксах, походивших на вырванные куски пространства. На этом берегу царила такая мертвая тишина, что Разводилов выбравшись из машины побоялся даже клацать дверью, и просто прикрыл ее.

Он пересек небольшой лесок, чуть не споткнувшись о перевернутую урну в траве, прошел по краю площадки с брошенными машинами и подобравшись к девятиэтажке обогнул ее по отмостке и вышел во двор.

Из распахнутой двери подъезда несло гнилью и запустением. Разводилов отошел подальше во двор, слившись с темнотой, пересек детскую площадку, побродил вокруг и вскоре обнаружил довольно удобное место между гаражами и ЦТП. Вернувшись сюда спустя пять минут на машине, он втиснул ее в подготовленное укрытие, шурша в глухой ночи покрышками, и принялся ждать.

Он предполагал, что если парочка использует девятиэтажку для запуска дронов, то основное время очевидно проводит в другом месте и он сумеет обнаружить ее на подходе.

Другой возможно сошел бы с ума от многочасового пребывания в темноте и одиночестве, но Разводилов если и был в чем-то силен, так это в умении вести наружное наблюдение. Он не томился, не дремал и не отвлекался на телефон. Он сидел неподвижно, как замерший хищник и только пара огоньков его глаз изредка сверкали в темноте. Когда завибрировали часы, оповещая о наступлении семи утра, Разводилов склонился над рулем, продолжая внимательно вглядываться и прислушиваться. Через приоткрытое окно тянуло холодным воздухом, над полоской реки занимался рассвет.

Закрыв окно, он просидел еще час, пока не рассвело. Казавшееся ночью зловещим пространство превратилось в унылый заброшенный двор – с лавочками, на которых никто не будет сидеть, с засыпанными листьями тротуарами, с разбитыми окнами, из которых никто не позовет загулявшихся детей.

Впрочем, как он вынужден был признать – таинственные операторы дронов здесь тоже вряд ли появятся. Первая ночь прошла впустую. В запасе были еще две. Разводилов решил оставить машину здесь, чтобы не привлекать внимания ездой по мосту при свете дня и отправился в город пешком.

Планам его, как это часто бывает, сбыться было не суждено – едва он появился в отделе, Гайнуллин сразу отправил его вместе с Авскентьевым в Панаринское охотхозяйство в тридцати километрах от города, где они провели целый день в ожидании какого-то коммерсанта из Ухты, после чего, получив от него сумку, до позднего вечера добирались по бездорожью в город. Вернувшись домой уже за полночь, Разводилов еще строил планы прихватить с собой пару «Ред буллов» и отправиться в Заречье, однако сам не понимая как, обнаружил себя утром на кровати, разбуженным вибрацией на запястье.

Возможно у него был шанс уговорить мэршу продлить срок ультиматума, особенно теперь, когда он был уверен что напал на след, но в последние сутки он не стал рисковать и вместо отдела поехал на скутере к причалу – якобы еще раз допросить сторожа по делу о драке. Затем отправился в лесхоз, где работали вахтовики, переговорил со старшим и посидев в ближайшем кафе, вернулся домой. В пять часов он выключил основной смартфон и пешком отправился в Заречье.

***

«Коля-2» шел на рекорд: четыре сообщения за пятнадцать минут – такого за ним даже в самые темные времена не водилось, а ведь когда-то Марк Анатольевич славился умением сохранять хладнокровие в ситуациях, в которых другие рвали на себе волосы. Однако как только Юлия Вадимовна добежала до архива и достала из-за шкафа спрятанный там телефон, зарегистрированный на покойную Устинию Аввакумовну Заболотную, она поняла, что всему есть предел.

– Юля, мы тонем! – кричал из телефона Марк Анатольевич.

– Что такое?

– Ты новости не смотришь что ли, глава администрации?! Губернатор снят! Наши московские друзья все под следствием!

На заднем фоне раздавались громкие голоса и звуки ударов – будто кто-то что-то ломал.

Юлия Вадимовна молчала. Ей нечего было сказать. В отличие от Марка Анатольевича, свой мир она уже утратила и разделить чужое горе не могла.

– Так! Все дела немедленно сворачивай! – раздавал видимо уже последние указания ее многолетний «куратор». – Особенно с поиском той парочки! Будут вопросы – ты знаешь что говорить! Я на твой опыт рассчитываю. Общаться больше не будем. Телефон выбрось и мне никогда не звони. Ты меня не знаешь официально. Сиди – не отсвечивай. Авось про тебя и не вспомнят.

– Хорошо.

Ее спокойный ответ очевидно удивил Марка Анатольевича. Он неожиданно усмехнулся:

– Ты похоже так и не оклемалась.

Юлия Вадимовна ощутила первую за день эмоцию – отвращение.

– До свидания, Марк Анатольевич.

– Прощай.

Кнопочный телефон умолк. Юлия Вадимовна знала, что он умолк навсегда. Она посмотрела на него и вспомнила о покойном муже. Одним из самых приятных событий начала их новой жизни должен был стать ее торжественный уход из опостылевшей системы. Она красочно представляла себе как пишет эсэмэску Коле-2: «я ушла, больше не звони» и швыряет с пирса мобильник в Средиземное море, пока ее муж покупает для них коктейли на берегу.

Но вышло так, что «больше не звони» сказал ей сам Марк Анатольевич, а с мужем никогда не суждено ей больше выпить коктейля. Мимолётное видение растаяло как дым, обнажив угрюмый пейзаж за зарешеченным окном.

***

Искрясь во вспышках фар, изредка стрелявших с другого берега, снежинки проникали в окно через щель, кололи ладони, щеки и к исходу второго часа, Разводилов уже не был уверен, что сумеет просидеть до утра, не включая двигателя. Ночь обещала быть не просто долгой.

Поначалу он попытался выжать из нее все и по прибытии почти час потратил на поиск идеального места наблюдения, которое охватило бы все возможные пути подхода, но увы – перекрестная система дорожного планирования северных городов СССР вынудила его сделать выбор. Он пораскинул мозгами и поставил на четырехэтажку вопреки казалось бы здравому смыслу. Да, два больше одного, но хотя Разводилов и не смыслил ничего в управлении дронами, он все-таки кое-что понимал в наружном наблюдении, особенно – по части личной безопасности при «наружке».

Лучший визуальный контроль путей подхода предоставляла именно четырехэтажка и несмотря на незначительное отдаление от первой линии, она благодаря вытянутому контуру и коридорной системе с тремя лестницами существенно расширяла возможности для отхода. Иными словами, если бы речь шла только о безопасности, Разводилов и сам бы выбрал ее, пожертвовав всеми прочими преимуществами. И он не сомневался – для парочки вопрос личной безопасности был исключительно важен.

И все же, когда время приблизилось к полуночи, его стали одолевать привычные для долгих одиноких «наружек» сомнения: а не выдумал ли пьяный рыбак эти дроны? Или может привиделись они ему в приступе белой горячки? А сам он – не подменил ли действительное желаемым, предположив интерес таинственной парочки к Косматому – ведь по большому счету, это даже и на версию-то не тянет. Так, бездоказательные домыслы и попытка ухватиться за соломинку. Что-то происходило, безусловно: Косматый, парочка (и нездоровый ажиотаж вокруг нее), перепрятанные останки советского следователя и наконец – странная смерть Вола.