Неподалёку раздался мелодичный звон, как будто ветер шевельнул медные пластины, заставив их соприкоснуться. Я насторожился, но Швар и ухом не повёл.

— Ты знаешь, кто там может быть?

— Миссионеры.

— Какие миссионеры?

— Просто миссионеры. Их все так называют. Они строят пагоды в лесах или на болотах, на безлюдных островах, в горах, и молятся.

Пагоды, пагоды… Знакомое слово. Это не то же, что церковь? В моём мешке лежат две серебряных заточки с изображением меча и цифрой три. Можно ли пагоду считать освящённым местом? Если можно, то надо воспользоваться случаем и заточить Бастарда.

— Кому молятся?

— Не знаю, просто живут и просто молятся. Никому не мешают, не навязываются. У них всегда есть еда и они всегда готовы ею поделиться.

— Ты о них знаешь? — повернулся я к Гнусу.

— Слышал кое-что, — неопределённо ответил мошенник. — Это раненные в голову персонажи. Они считают, что Игра — Бог, и разговаривают с ней. Игроки этого пока избегают, — он посмотрел на меня. — Но не все.

— Подробнее можно?

— Я с ними вплотную не общался. В трактирах говорят, что они маги, но не агрессивные. Если с ними по-хорошему, они тоже по-хорошему. Живут тихо, незаметно. Понравившимся, могут шмот серьёзный предложить. У них его навалом, только подход правильный нужен или квест.

— Квест было бы неплохо получить.

— Если ты забыл, так я напомню: у нас уже есть квест от старухи Хемши. Его за семь таймов выполнить надо, и один тайм часики уже оттикали. Кстати, у них и заточки можно купить, но цены запредельные, а ты всё золото на Эльзу перевёл.

Эльза — тот кошмарный сон, который хочется пересматривать раз за разом и мечтаешь никогда больше не увидеть. И надеюсь, что не увижу. Но уже скучаю. Уголёчка давным-давно померкла, Инга периодически превращается в старуху Хемши… Кого бы мне полюбить, чтобы забыть Эльзу?

Снова раздался звон, но уже совсем рядом. Проход вывел нас на чистую поляну. Коротко подстриженная травка удачно гармонировала с цветочными клумбами. Песочная дорожка вела к жёлто-красной пагоде: невысокое каскадное сооружение с бамбуковыми стенами, слева и справа два флигеля, похожие на пристроенные крылья. Не плохой такой архитектурный ансамбль получился. Портиков только не хватает. Вместо них вдоль дорожки протянулась стойка, на которой покачивались начищенные до блеска металлические пластины, они-то и издавали звон.

Возле открытого входа стоял кум.

Красная ряса, подпоясанная обрывком верёвки, и багровая рожа с чёрными пятнами по лбу и щекам гармонировали ничуть не хуже песочной дорожки с клумбами. Руки смиренно сложены на животе, в пальцах правой зависли чётки. Глаза умильные, верхние клыки оправлены в золото. Ему бы ещё кольцо в нос, как бодливому быку, и тогда бы я точно за мечом не потянулся.

Заметив мой жест, кум нарочито медленно поклонился и, вернувшись в исходное положение, проговорил:

— Приветствую вас, путники, в храме Святого Озарения. Да сольются воедино наши чистые мысли с вашими тайными помыслами.

Его слова доверия не внушали, слишком длинный список взаимных претензий у меня с этим народом. Кум и церковь! Никогда бы не догадался, что такое может сочетаться. Но руку с меча всё-таки убрал.

— И мы приветствуем тебя, Красный пастор, — в ответ поклонился Швар.

— Чего просите, путники?

— Крова и совета.

— Надолго хотите остаться?

— Завтра поутру уйдём.

— Что ж, добрым людям здесь всегда рады. Чувствуйте себя как дома.

Он повёл рукой в сторону правого флигеля, словно приглашая пройти в него, а сам обернулся назад.

— Первый, Второй, у нас гости.

Из пагоды вышли двое, слава программистам, люди. Оба облачены в долгополые сорочки, грязные, как мои мечты об Эльзе. Лица тоже грязные и не бритые, волосы на головах всклокочены, и только руки чистые. Не иначе, послушники. У одного блюдо с хлебом и рыбой, у другого дощечка с глиняным кувшином и глиняными стаканчиками. Надеюсь в них вино.

В кувшине оказалась вода. Когда мы зашли во флигель, послушники расставили еду на столике. Пастор пожелал приятного аппетита, и все трое вышли наружу.

— Ты знаком с этим кумом? — спросил я орка, принюхиваясь к своему стаканчику.

— Впервые вижу.

— Тогда откуда знаешь его имя?

— Они все пасторы, только имена зависят от цвета рясы. У этого красная, значит, Красный. У нас в Най-Струпций был Болотный, человек из Северных кантонов. Он первый рассказал мне о драккарах и волчьих стаях, совершающих смелые вылазки на побережья обоих континентов.

— Ага, смелые вылазки. Как же! — хмыкнул Гнус. — Я бы предложил назвать это грабежом.

— Мы — волки. Мы смотрим на это по-другому.

— А ограбленные и убитые вами жители как на это смотрят? Как на забаву? Видел я последствия таких смелых вылазок: угли, пепел и горы трупов.

Швар собрался ответить, но не успел.

— Таков этот мир, — донеслось от порога. — Кто-то сеет, кто-то собирает урожай.

Во флигель вернулся пастор. Он прошёл к столику, всё так же смиренно держа руки на животе и перебирая чётки.

— Все мы делимся на волков и агнцев. Лишь немногим удаётся подняться над этим. Болотный пастор, — он посмотрел на Швара, — рассказавший тебе о норманнах, хотел лишь показать каждую из сторон и объяснить их значение. Он выделял тебя среди прочих путников этого мира и надеялся наградить одеждами послушника. К сожалению, ты соблазнился собирательством.

— Это плохо? — спросил я.

— У каждого свой путь, и невозможно знать, который из них более правильный: сеять, собирать или надзирать. Никто не вправе обвинять другого в его выборе и поступках, ибо даже сеятель нарушает законы бытия и своими делами рождает гибель живого.

— А надзиратели?

— Абсолютного добра не существует. Все ошибаются, в том числе и праведники. Просто надо стараться поступать справедливо. Вот ты, — он слегка подался вперёд, сузил глазки, и мне вновь захотелось потянуть из ножен Бастарда. — Едва переступив порог пагоды, ты хочешь убить меня. Ты видишь во мне кума, а не пастора. Почему?

— Потому что две сотни твоих собратьев сейчас бегают по лесу, ищут наши следы. Их единственная цель — убить нас.

— И ты решил, что я на их стороне?

— Когда ты на меня так смотришь… Да, я думаю именно так.

Пастор отстранился.

— Но всё же не вынул свой меч, значит, глубинным сознанием понимаешь, что я не желаю тебе зла. Никому не желаю. Становясь на путь надзирателей, мы забываем свою прежнюю сущность. Все наши помыслы направлены лишь на то, чтобы помочь тем, кто обратиться к нам, помочь в выборе их пути. И не важно, какую дорогу они изберут, ибо каждая из них важна.

Сложная философия. Я мог бы опровергнуть каждый довод пастора в отдельности, но в целом всё смотрелось чересчур монолитно. Неопровержимо. Да и спорить с теми, кто считает себя надзирателем над остальными, не имеет смысла. Они слишком зациклены на своём учении, видят в себе только светлую сторону, а тёмную объявляют происками врагов и изгоняют из своих рядов, всё время оставаясь чистыми. Это лицемерие. Если уж я захочу во что-то или кого-то верить, то буду делать это напрямую, а не через посредников.

Пастор почувствовал мои мысли. Он помрачнел, но интереса ко мне не потерял.

— Мы несём в этот мир справедливость и понимание, и только венеды сопротивляются нашему учению. Это прискорбно. Они изгоняют наших пасторов и послушников и запрещают говорить людям правду.

— Так в чём проблема? — съязвил я. — Соберите армию — и вперёд, насаждать свои умозаключения мечом и огнём. Никогда так не делали что ли?

Зрачки пастора стали вертикальными. Делали, голову даю на отсечение. Исподволь, хитрыми речами, подкупом. Но не признаются, иначе имидж безгрешных праведников безвозвратно разрушится.

— Это не наш путь, — глаза кума стали настолько честными, что только слепой не поверит, — хотя злые языки пытаются приписать нам чужое зло, — и резко сменил тему. — Однако вы пришли в храм не только ради пищи. Вы просили совета.