То-то у меня душа изнутри зачесалась. За всеми этими переворотами я совершенно о нём забыл, а вопросов к нему накопилось множество.

Я резко встал и засадил ему сапогом по роже — не сильно, чтоб вновь не отправлять в нокаут, но губы сплющились.

— Соло, Соло, — захрипел он.

— Помнишь меня?

Я ухватил его за ворот, приподнял и всадил кулак в печень. Он хрюкнул, согнулся, а я добавил коленом в грудь, выбивая из него пыль вместе с остатками воздуха.

— Хватит... пожалуйста... — простонал он, и закашлялся.

— Валяйся пока здесь, — позволил я. — Отползёшь — убью.

Я отпустил ворот, и Гнус кулем упал мне под ноги. Говорить он не мог, только шипел что-то. Я вытер руки о его рубаху и выпрямился. Из полумрака на меня смотрели арестанты, настороженные и молчаливые. Под моим взглядом некоторые из них попятились, а один наоборот, вышел вперёд. Видимо, кто-то из старых знакомых. Лицо в кровоподтёках, один глаз заплыл, волосы всклокочены, лишь голос остался прежним.

— Жив, подёнщик? — проговорил он. — А я думал, тебя у барбакана повесили.

— Брокк?

— Не похож? — голос бывшего распорядителя дрогнул.

— Хорошо тебя отделали. Кто? Хадамар?

— Если бы. Уже здесь, эти, — он кивнул за спину. — Припомнили, как я их на сцену выгонял. Как будто это от меня зависит. Работа такая, но им разве объяснишь? Ноги, вот, отдавили, едва хожу.

Он был бос, и ступни действительно походили на ласты, а пальцы неестественно вывернуты и торчали в разные стороны. Я помог ему доковылять до окна и присесть на солому.

— Я уже ничего не боюсь, — в голосе звучали нотки равнодушия. — Всё болит. Всю ночь били, твари. Ссу кровью. Быстрей бы на сцену отправили.

— У тебя баффов на лечение нет?

— Откуда? Только на интеллект и харизму. Я по классу священник, моё оружие — слово.

— А чё молчал? Чё не говорил? Ударил бы по ним своим словом, они б тебя полюбили.

— Не осталось у меня слов, все потратил. Представляешь, меня один друг на складе с декорациями связал и бросил. Когда за мной стража пришла, я кинул в них пару баффов, убежать хотел. Они присели, руки мне целовать начали, да тут Хадамар появился. Он-то знает, в чём моя сила, и ему мои баффы, что собаке блохи, почесался и забыл... Я, кстати, только после этого понял, что он предатель.

— Он не предатель, он шпион. Они с Венингом заранее всё продумали. У них договор с кадаврами о любви, дружбе и взаимопонимании. Союзники они.

— Да я уже это понял.

Мы разговаривало долго. Клирик мирно посапывал у моих ног, арестанты потихоньку подползали ближе, прислушиваясь к нашему разговору.

— А Рафаэля за что повесили?

— За шею, наверное, — попытался пошутить Брокк.

— Я серьёзно.

— Он тоже провинился, только я не совсем понял в чём. Хадамар над ним надсмехался, говорил, что за какой-то осколок с него шкуру спустят. Вроде как этот осколок кадаврам нужен, а Рафаэль его просрал. Я видел, как его повесили. Так смешно ногами дрыгал.

Вот, значит, каким боком отозвался Сизому Рафаэлю осколок Радужной сферы. Только непонятно: Хадамар же сам помогал его добыть. Или он не знал, что помогает? А старуха Хемши молодец, всех переиграла.

Мы просидели в казематах несколько дней. По моим расчётам сегодня-завтра должен был явиться ликвидатор. Определённые бароном десять таймов истекли, кадавров я не задержал, не говоря уж про остановить, а стало быть — всё. Только делать ему ничего не придётся, за него всё Хадамар с Венингом сделают. Кто-то из тюремщиков заглянул в подвал и, хихикая, поведал, что утром нас ждёт праздник. Видимо, в честь предстоящего события выдали праздничный ужин — два куска хлеба вместо одного.

Посасывая корочку, чтобы продлить ощущение пищи во рту, я подманил Гнуса. Тот покорно подошёл. После моей взбучки он всё старался делать быстро и покорно.

— Ты ведь тоже игрок, так?

Он злобно стрельнул по мне глазками и кивнул.

— С какой локации?

— С той же, что и ты, с Форт-Хоэна. Только я свалил ещё до того, как воздвигли замок.

— Земляк получается? Ну и как это называется: земляка дубиной по голове? — Гнус суетливо задёргался, опасаясь нового разноса, но я махнул рукой. — Ладно, проехали. Вещи мои где? И деньги?

Вербовщик скрипнул зубами.

— Так и знал, что ты об этом спросишь.

— Конечно, спрошу. Одиннадцать золотых! Да на эти деньги век жить можно. А ещё доспехи, щит, плащ. Ты куда всё это дел, животина проклятая?

— Потратил. Долго ли умеючи? Вещи некоторые себе взял, остальное продал.

Он врал. Не обязательно быть физиогномистом, чтобы понять это — глазки бегают, нос хлюпает, испарина на лбу. Впрочем, я и не ожидал, что он признается, только какой резон скрывать, если завтра всем нам кирдык?

— А меч мой как у Гомона оказался?

— Вот, Соло, веришь — без понятия. Я вещички твои тут же сдал, деньги отдал...

— Кому отдал?

Он понял, что проговорился, и заюлил, тщась найти оправдание.

— Кому? Ни кому. Вот те крест! В ратушу отнёс, в банк. На хранение.

— Так в ратушу или в банк? Ты уж определись.

— В банк, конечно, в банк. А он в ратуше. Тут всё так устроено. Два в одном, как ластик и карандаш. Соло, я тебе клянусь!

Гнус едва не плакал, пытаясь выкрутиться. Он и сам прекрасно понимал, что я ему не верю, что он говорит глупость, но почему-то крепко держался за свою версию.

— Кого ж ты так боишься? — задумчиво, словно для самого себя, проговорил я. — Или надеешься на что-то? На что? Или, вернее, на кого? Но знаешь, вербовщик, мне так кажется, что если тебя сюда определили, то обратной дороги уже не будет.

Я жестом показал ему, чтоб проваливал, и он с облегчением отвалил в полумрак.

— Врёт, — сказал Брокк. — Не договаривает чего-то.

— Да я знаю, что врёт. Плевать, завтра это всё закончится. Сегодня у нас с тобой последний вечер воспоминаний. Ты что-нибудь из своей прошлой жизни помнишь? Из настоящей?

— Мало. В основном ерунда всякая. Вроде бы, тоже театром заведовал. Или режиссёром был? Нет, всё-таки директором театра. То ли Венский оперный, то ли Ла Скала. Название в голове вертится, а вспомнить не получается.

— А женат был?

— Нет.

— А вот я был. Только хоть убей, не помню, как она выглядит. Надеялся, приснится, и что-то внутри подскажет — она. Не приснилась. Я тут недавно вспомнил про Фермопилы, про Средневековую Европу. Я же учитель истории в школе, представляешь? Я даже знаю, что такое гавайский ром, какой у него вкус и запах. А жену вспомнить не могу.

— Жалеешь?

— Да нет. Я здесь одну девушку встретил. Красивая, как Венера. И имя у неё удивительное — Уголёк. Такая вся прям... аж чтобы вот... Слов не хватает выразиться. А глаза — сущий лёд. Всё бы за неё отдал, — я вздохнул с грустью. — И ещё одна есть. Тварь, я тебе скажу, редкостная, но жопа у неё. Если б ты её голую видел...

— Жопу?

— Ага. И парадокс какой-то получается: люблю одну, а хочу другую. Как такое называется?

— Блядство.

Мы переглянулись. Брокк выдавил из себя улыбку, а я подумал, что он единственный из всех нас, кто не боится завтрашнего дня.

[1] Театрон — места для зрителей, буквально, место для зрелищ.

Утром кормить нас не стали. Какой смысл переводить добро на тех, кому сегодня отправляться на встречу с программистами? На периферии зрения появились мутные проблески наступающего голода, пока ещё не яркие, не застилающие глаза широкими красными подтёками, но уже вызывающие беспокойство. Впрочем, какое беспокойство, о чём я? Всё, что должно меня сейчас волновать, это кому достанется моё тело: кумовьям, птицам или матушке земле.

Ближе к полудню всех выгнали из каземата и сковали руки цепями. Старший тюремщик прошёл вдоль строя, высчитывая нас по головам, и насчитал аж целых девяносто восемь. С учётом того, что на бой выходило от пяти до десяти участников, праздник обещал быть продолжительным.