Вы получили дебафф «Оглушение». Ваши сила и выносливость понижены на 25% на сто восемьдесят секунд

Ландскнехты подняли меня, кинули поперёк лошади и связали. Я думал, мы отправимся назад к дому старухи Хемши на скорый суд и расправу, но они отвезли меня к ратуше. Было очень неприятно ехать в статусе мешка. Прохожие посмеивались, детвора показывала на меня пальцем и норовила подбежать и треснуть по затылку. Ландскнехты отгоняли их, но делали это настолько неумело, что затылок мой болел от бесконечных ударов.

Отношения с Западными феодами: 0

Вы никто.

Репутация с западниками упала сразу на двадцать единиц. Я рассчитывал, что при ухудшении отношений падение будет таким же последовательным, как и прирост. Ошибочка вышла. Хотя какая мне разница: плюс, минус, ноль... На мгновенье я задумался о том, что мне вообще нужно в этой игре? Выжить? Решить проблему с кадаврами? Или просто сбежать, спрятаться где-нибудь в горах, в лесах, и носа оттуда не высовывать, наслаждаясь бесконечной жизнью?

Но смогу ли я так?

На ступенях ратуши стоял Хадамар, рядом пожилой сановник с большой золотой цепью на шее. Наверное, и есть тот самый циркулятор. Он постукивал тонкими кривыми пальчиками по объёмному животу и зевал.

Ландскнехты стащили меня с лошади, поставили на ноги.

— Куда его?

Капитан посмотрел на циркулятора, тот кивнул, как бы подтверждая ранее отданный приказ, и спустился к поджидавшей его карете.

Хадамар скрипнул зубами.

— Ну что, Соло? А ведь могли договориться.

— Меч мой побереги, — стараясь придать голосу больше твёрдости, сказал я. — Он мне дорог.

— Поберегу. И тебя тоже. Давайте в подвал.

Меня провели через фойе. Провели как преступника, под охраной и со связанными руками. Впрочем, в отличие от улиц, здесь на это внимания не обратили. Двое местных стражей приняли меня у ландскнехтов. Один достал связку ключей, открыл массивную дверь, второй толкнул в спину:

— Шагай.

Подвал ратуши Вилле-де-пойса ничем не отличался от подвала ратуши Форт-Хоэна: те же каменные стены, сырость, звук капающей воды и ряд камер вдоль по коридору. Стражники не стали заморачиваться и определили меня в первую камеру по ходу. Вместо двери — решётка, толстые прутья, покрытые тягучей слизью. Под высоким потолком качалось подвешенное на цепи тележное колесо, на котором крепились масляные светильники. Света они давали мало, но и его хватало, чтобы разглядеть трёхъярусные нары вдоль стен и длинный стол посередине.

— Мир вашей хате, — переступая порог, поздоровался я.

Трое арестантов играли за столом в карты, один с вялым интересом следил за игрой, почёсывая небритый подбородок. Никто на моё появление внимания не обратил. Я прошёл мимо стола в дальний угол, присмотрел себе место на нижнем ярусе.

— Свободно здесь? — спросил я у человека в одёжке законопослушного бюргера.

Большинство арестантов были одеты по-простому, дорогих кафтанов и камзолов я не заметил, да и рожи, если честно, тоже были не дорогие.

— Свободно, — кивнул тот. — Ныне свободных мест хватает.

Я прилёг, сунул руки под голову. После сегодняшних покатушек требовалось хорошенько отдохнуть и выспаться. И не мешало съесть чего-то, чтобы восстановить силы. А ещё не плохо бы получить информацию: где я, что я, куда я — вопросов масса. Но зашёл я с другой стороны.

— А что, бывало по-иному?

— Бывало. Бывало и не протолкнуться, спали по очереди.

— Куда же народ девался?

— Знамо куда, — мой новоявленный собеседник сделал жест, которой в равной степени мог означать и свободу, и плаху. — Но скоро опять наберут. Наши камеры не пустуют.

— И часто у вас такая передвижка случается?

— Два-три тайма и снова будет не протолкнуться.

Бюргер вздохнул, и от этого вздоха мне стало неуютно. Как будто утюгом по душе прошлись. Я перевернулся на бок и спросил:

— А ты откуда знаешь? Давно сидишь?

Снова вздох.

— Я клирик... прошу прощения, служил клириком, приглядывал за арестантами. А вчера вечером имел неосторожность столкнуться в дверях с господином Венингом. Наступил его светлости на туфлю, вследствие чего был признан виновным в покушении на владетельную особу и брошен в подвал. У нас приговоры выносят быстро.

Ох уж этот родственник Маранского, и здесь он отметился.

— И что присудили, каторгу? Или у вас на галеры отправляют?

— Приговор всегда один — сцена.

Я напрягся. Слово вроде бы нейтральное, и даже чем-то обнадёживающее, однако ощущение утюга в душе усилилось и принялось навевать опасение за свою жизнь, аж кончики пальцев задрожали.

— Вот как, на сцену? А ну-ка давай поподробней. Я человек в ваших местах новый, правил не знаю. Какая сцена?

Бывший клирик присел на краешек нар и положил ладони на колени. Рожа у него была кислая и бледная, хоть сейчас в гроб. С полминуты он вздыхал и кусал губы, а потом начал рассказывать. В принципе я и без его рассказов догадался, что их сцена, это нечто вроде нашего ристалища, только у них весь процесс назывался театром, а участники — артистами. Хорош театр, в котором людей убивают. Подобные заведения были в каждой столице Западных феодов. В определённые дни, как правило, в преддверии особых событий или в праздники, театры заполнялись зрителями, артисты выходили на арену, и начиналось кровавое представление.

— Ты бывал там?

Клирик кивнул, и заговорил быстро, словно в оправдание:

— Но только один раз. Случайно. Театр — это такая большая площадка, а полукругом перед ней высятся зрительские ряды. Впереди сидит знать и иные достойные люди, а чем выше, тем народец поплоше. На сцену выходит судья, объявляет действо, и все начинают делать ставки. После этого выводят первую партию артистов. Устроители спектакля стараются придумать нечто оригинальное, например, облачают их в странные доспехи или, наоборот, выгоняют на арену голыми. По-разному бывает, всё зависит от фантазии. Потом выходят атлеты. Они добровольцы, и чем выше у добровольца рейтинг, тем больше против него выпускают артистов. А дальше...

Клирик поник.

— А случалось, что артисты побеждали?

— Конечно.

— И что?

— Если надеешься, что тебя отпустят, забудь об этом. Можно только выкупиться — оплатить выходной билет. Цену за билет назначает распорядитель. Если ты выжил, а зрителям понравилось, как ты бился, они кидают в твою копилку деньги. Когда наберётся достаточная сумма, тебя отпустят. Не раньше. Но это три, может, пять боёв. Могут ещё отпустить калек, тех, кто не в состоянии сражаться физически. По статистике, из десяти артистов выживают один-два.

Хоть одна хорошая новость... Я вытянулся на нарах, закрыл глаза. Один-два из десятка — это уже неплохой шанс на надежду. Что ж, побарахтаемся. Чего-чего, а драться я умею. И люблю. К тому же у каждого арестанта существует право на побег, и если представится случай, я этим правом воспользуюсь.

[1] В данной игре должность, совмещающая в себе обязанности судьи, прокурора и ряда прочих силовых структур

Камера заполнялась людьми, и к концу второго дня нар на всех уже не хватало. Деловитый ремесленник, судя по охвату рук и плеч кожемяка, попытался согнать меня с законного места и начал угрожать расправой, как некогда Дизель. Только теперь, извините, у меня был четырнадцатый уровень и соответствующие показатели. Я дал ему под дых, он на отмашке врезал мне по уху. Камера ожила, со всех сторон посыпались советы, наущения. Я потряс головой, изгоняя звон из ушей, встал в левостороннюю стойку и коротким слева сломал ему нос.

Для него, как и для большинства зрителей, это стало неожиданностью. Видимо кожемяка привык доминировать в своём районе, или где он там обитает, и оспаривать его требования люди побаивались. Всю жизнь он полагался на силу и габариты — это приучило его к безнаказанности, и когда он встретил соперника пусть менее крупного, но более техничного, впал в оторопь. Впрочем, ненадолго. Он ухватил нос пальцами, резким движением вернул его на место, и, размазывая кровь по лицу, пошёл на меня. Идти пришлось недалеко, размеры камеры и сгрудившийся вокруг народ делали пространство сильно ограниченным. Его кулаки, похожие на кувалды, полетели мне в голову. Я дёрнулся влево-вправо, подался назад, но упёрся лопатками в заграждение из зрителей. Меня спасла только медлительность противника. Пока он размахивался, пока соображал, куда бить, я нырнул ему под руку, всадил левой по печени и ушёл за спину.