Когда мы подошли, Эльза откинула капюшон. В волосах была та же диадема с серебряными колосками, а волосы аккуратно сколоты на затылке в пучок. Даже в бой и в зиму она облачалась как на бал.

— Это та блондинка, по которой ты чах? — хмыкнул вожак.

Я покраснел, а Гомон усмехнулся в бороду.

— Ну, не стыдись. Настоящий мужчина всегда должен чахнуть по женщине. А уж по такой и подавно. Глянь, какая. В любом трактире Северных кантонов у неё от дружков отбоя не будет.

Эльза смерила взглядом всех волков по очереди. На Шваре задержалась. В глазах отразился блеск похоти. Высокий здоровяк зелёного цвета, со шрамами на роже и сломанным носом однозначно вызывал у неё интерес. Блондинка опустила глаза на уровень паха — у Швара там неплохо выделялось — кончиком языка облизнула губки… заметила, как я на неё смотрю, и вздохнула томно. Отвернулась и затряслась, будто от смеха.

— Что дальше велишь делать, подёнщик? — спросил Гомон.

Произнесено это было с долей иронии, дескать, тоже мне командир нашёлся, но что бы я сейчас не приказал, Гомон выполнит это. И все остальные тоже выполнят.

Я указал на далёкие вершины гор.

— Там город, а в городе осколок Радужной Сферы. Мы должны получить его.

— Всего-то? — осклабился Швар. — Что ж, пойдём и возьмём.

— Боюсь, это будет не так просто. По городу бродят призраки. Сможем ли мы победить их — не знаю. Я даже не знаю, можно ли их вообще победить. Одно могу сказать с точностью: вернёмся не все.

При этих словах Гнус скрючил грустную рожицу. Эльзе было всё равно, во всяком случае, внешне, а Ткач… Он рвался туда. Я махнул ему — иди, а сам ткнул Швара в бок и кивнул: отойдём.

— Если хоть на шаг подойдёшь к Эльзе…

Я показал ему кулак.

— В чём дело, Соло? — удивился орк.

— В той бюргерше, которая на тебя облизывается. Она моя. Понял?

— Да мне-то до неё… Соло, ты о чём? Ты мне друг. Между нами женщина никогда не встанет. Если хочешь знать, я вообще людских девок не люблю, слишком они хрупкие, раздавлю ненароком.

Швар попытался перевести разговор в шутку, но я шутить не собирался. Дружба дружбой, а женщины врозь. Мне уже хватило одного друга, удружившего с Уголёчкой.

— Я тебя предупредил.

Мы шли, измеряя дорожные мили ногами, но горные вершины не приблизились ни на шаг. Вернее, вместо одних вершин неизменно вставали другие, казавшиеся более высокими. Мы поднимались с перевала на перевал, проходили долинами, пересекали незамерзающие горные ручьи, но по-прежнему были далеки от города. Ткач не мог ответить, сколько идти ещё, ибо знал эти места только со слов матери.

На третий день встал вопрос о пропитании. У меня оставались небольшие запасы, взятые из Кьяваре-дель-Гьяччо. Немного хлеба и рыбы нашлось у волков, но этого хватило на раз. Экономить никто не догадался, потому что считали, что до города рукой подать, а там что-нибудь да найдётся. Хотя что можно найти в заброшенном городе изо льда, захваченного бесплотными созданиями?

Стали поглядывать на кобылу Эльзы. Её мяса вполне могло хватить на весь путь. Однако блондинка вдруг проявила себя: встала в позу и приготовилась метать ножи. При желании её можно было обезвредить. Но желания не было. К тому же Ткач пообещал добыть еду.

В низинке между двумя скальными выступами разбили лагерь. Лагерь — не более чем название. Выступы защищали от ветра, а из кусков льда и снега попытались соорудить подобие иглу. Не смогли. Опыта строительства подобных сооружений не было ни у кого.

В сумерках вернулся Ткач, бросил перед нами две застывшие на морозе тушки. Внешне они походили на песцов. По серебристо-белому меху протянулись узкие тёмные полосы. Ткач назвал их снежными собаками, при этом посмотрел на Гнуса, оскалился в подобии улыбки и издал легкоузнаваемый звук: тяв-тяв. Это была первая его шутка за всё время нашего знакомства. Сын Снежных отрогов с каждым днём менялся, становясь более живым и более сильным.

Дров, чтобы развести костёр и пожарить собак, не было. Ткач освежевал туши, содрал шкуры, выпотрошил и нарезал мясо тонкой стружкой. Никогда я не пробовал строганину, не хотел этого и сейчас. Но голод не тётка. Краснота во всю мощь полыхала на периферии зрения, руки подрагивали от слабости. С чувством брезгливости я взял стружку, прожевал — гадость — потянулся за следующей. Волки ели и похваливали. Эльза давилась, но тоже ела.

Спали сидя на корточках, тесно привалившись друг к другу, чтобы не получить переохлаждения. После таких ночей ноги затекали, становились деревянными, а спать хотелось ещё больше. Лучше повернуть назад и с отчаянной безнадёжностью погибнуть в бою с кумовьями.

Мысль повернуть назад приходила не только мне. Гнус часто оглядывался и вздыхал. Наверняка думал, что вернувшись, сможет договориться с Архипом, как всегда договаривался со мной, с Эльзой, со старухой Хемши… Старуха Хемши… Она знала, какой путь ожидал нас в Холодных горах, но ничего не сказала, не посоветовала сделать запасы еды, зимней одежды. Непонятен смысл навалившихся трудностей. Они точно не предназначались для того, чтобы закалить наши тела и души перед более тяжкими испытаниями.

А ещё Инга. Если она знала, где искать меня, то должна была знать, какого хера я тут делаю и куда собираюсь, и тоже могла посоветовать Гомону запастись провиантом и тёплыми одеялами. Не посоветовала. Какие они обе, эти игровые женщины, не дальновидные.

На очередную ночёвку мы остановились в пределах большого каменного плато. Ткач указал на сползающий с гор ледник. В его основании образовался пузырь, похожий формой на полусферу. Если прорубить вход, можно использовать его как логово. Наверняка там будет теплее. Трое волков ушли на охоту, а мы со Шваром начали долбить лёд. Толщина стенки была около полутора метров, пробивали мы её не меньше часа. Удалось вырубить узкий проход, по которому приходилось пробираться на карачках, зато внутри действительно было тепло, градусов пять в плюсе. Ткач, уже отвыкший от такой жары, остался снаружи, а мы поочередно пролезли внутрь. До темноты ждали волков с добычей, мечтали об ужине. Гомон несколько раз выбирался из пузыря, вглядывался в ночь и возвращался хмурый.

Спали впервые не сидя. Во сне Эльза положила голову мне на грудь. Я слышал её тихие простуженные хрипы, и это пробуждало во мне что-то нежное. Впервые, вместо грубого желания овладеть, мне захотелось защитить её, прикрыть собою от холода, от гнетущего ощущения опасности… С другого боку храпел Гнус. Делал он это с причмокиванием и бормотанием, и мне приходилось щёлкать его по носу, чтобы заглушить и подарить Эльзе минуту покоя.

Утром я с трудом разлепил глаза. В голове шумело, язык прилип к дёснам. Вставать не было никакого желания, тело обмякло и отказывалось подчинятся воле. Проще уснуть. Но если опять уснём, то уже навсегда. Я толкнул Гнуса, тот зачмокал и попробовал перевернуться на другой бок. Преодолевая слабость и лень, я врезал ему леща. Возымело. Мошенник резко подскочил, уставился на меня ошалело.

— Ты чё?!

— На выход, — велел я.

Швар с Гомоном тоже встали, выбрались наружу и принялись растирать лица снегом.

Я поцеловал Эльзу в висок.

— Ещё раз так сделаешь — убью, — пообещала блондинка, не открывая глаз. — Иди, я за тобой.

На корточках я выполз из пузыря и по примеру орка умылся снегом. Холод принёс облегчение, сонливость исчезла. Съесть бы ещё чего-нибудь. Хищным взглядом посмотрел на кобылу, выбивающую копытом траву из-под снега. Смотрел не я один, и у всех во взглядах проступало голодное безумие.

Волки так и не вернулись. Порывистый ветёр прикрыл позёмкой их следы, оставив лишь редкие неясные отпечатки. Они вели вдоль ледника и терялись в глубине плато. Мы выстроились цепью и пошли по ним — унылое сборище голодных и уставших неудачников.

Отпечатки тянулись ровной линией, нигде не сворачивая. По всей видимости, волки понятия не имели, как выслеживать добычу. Они часто останавливались, отдыхали, и тогда отпечатки сходились в кучу.