Она не восхищалась нами, пусть мы и сделали то, чего до сих пор не делал никто, она реально считала нас глупыми.

— Завтра поведу к дороге. По ней будет быстро, чем лесом.

Мы наконец-то остановились на привал. Швар закатал штаны, зашёл в болото по колено и используя себя как наживку наловил пиявок. Су-мила затеплила костерок, нарубила мясо и бросила куски на угли. Мы с Гнусом смотрели на это действо с брезгливостью, но как только потянуло сытным дымком, кинулись «к столу». Су-мила растёрла несколько мелких листьев, посыпала мясо. Дымок стал не просто сытным — ядрёным. Я схватил кусок и, обжигаясь, начал есть. Это было намного вкуснее того, что довелось попробовать в пекинской забегаловке.

После ужина я рассчитывал завалиться спать. Вторые сутки на ногах! Выживать удавалось исключительно за счёт баффов. Однако Су-мила повела нас дальше. Уже в кромешной темноте ближе к полуночи, она позволила устроить ночёвку, предупредив, что с рассветом отправимся дальше. Я кивнул: ага, с ним и отправимся — и не успев опуститься на землю, уснул.

Дорога в Орочьей топи была только одна и вела она от границы Шу к единственному городу орков Коан-хох. Дорога так себе, две телеги с трудом разъедутся, да и то одна на обочине застрянет, а город и вовсе походил на деревню. Я, конечно, утрирую, но именно такое впечатление он произвёл на меня, когда на шестой день мы остановились на холме в пределах его видимости. Улиц тоже одна, прямая, как полёт стрелы. Вдоль неё разместились более-менее ровные ряды каменных домов, позади которых торчали разбросанные в беспорядке мазанки, сарайчики, землянки. В небо тянулись дымки костров, ветер доносил запах навоза, куриное квохтанье и приглушённые крики.

Город вплотную упирался в гавань, более похожую на зажатый каменистыми холмами фьорд. На рейде покачивались две джонки и несколько галер и драккаров. Швар ни на что не указывая, проговорил с грустью:

— Здесь я заключил первый договор с Гомоном, — и прочитал на память. —Я, Швар, орк из клана Най-Струпций, обязуюсь служить тебе, Гомону, вожаку волчьей стаи норманнов из Северных кантонов, честью и правдой в течение ста двух таймов… Помнишь свой договор, Соло?

— Ага, там ещё дальше про деньги было, которых я так и не увидел.

— Это верно. Гомон не любил деньги и нас приучал к этому, — он засмеялся.

— А кто-то получил всё до последнего медяка, — я глянул на Гнуса.

— Соло, какой ты злопамятный.

— Из-за тебя я лишился всей сбруи плюс одиннадцать золотых. Ты бы забыл про одиннадцать золотых, Гнусяра поганый? То-то же.

Мы спустились вниз. Навстречу из города выходил караван — несколько телег с тюками и корзинами. Погонщики с ленцой щёлками вожжами, позади шевелил сандалиями отряд шу-таньей во главе с нефритовым чандао в жёлтом. Су-мила смерила его плотоядным взглядом. Клянусь, она с удовольствием бы прибила его. Девчонка настоящий воин, несмотря на внешнюю хрупкость и милоту. За последние дни я много узнал о ней: что-то подметил сам, что-то Швар рассказал. Когда он уходил к норманнам, Су-мила была ребёнком, но уже тогда считалась мелкой занозой в заднице всего клана. Проявляла строптивость, упорство, убегала в болота и пропадала на несколько дней. Незадолго до того их отца взяли в плен орки клана Ую-Кхай и отправили по тропе слёз. Су-мила поклялась отомстить. Со слов Швара в её шатре на сегодняшний день висели девятнадцать засушенных ушей, как знак её воинской доблести. Точно не известно все ли они принадлежат оркам Ую-Кхай, но даже у боевого вождя Най-Струпций всего лишь на четыре уха больше.

Игра явно наделила орчиху особыми способностями. У меня периодически мелькала мысль вызвать её на дружеский поединок и посмотреть, что да как. Намекнул один раз, дескать, давай поборемся, но Су-мила лишь усмехнулась. То ли она не считает меня достойным противником, хотя я частично показал ей свои умения при первой встрече, то ли обычных намёков мало и необходимо совершить определённый поступок, возможно, хамский. Главное не переусердствовать при этом, а то дружеский поединок может перерасти в кровавую дуэль.

Крепкая девчонка и не глупая. А ещё она поклялась ждать Кроля, когда тот вместе со Шваром ушёл к Гомону. Не ей ли Кроль посвятил свои последние стихи…

Зрачки твои жёлто-тигриные

В глазах моих отражаются.

Приди ко мне!

Мы будем стоять и смотреть друг на друга.

Почему я запомнил этот верлибр?

Единственная городская улица была вымощена камнем. Здания все двухэтажные, под конусными крышами, с застеклёнными окнами. Вывески над дверями сообщали, что это либо торговые представительства, либо постоялые дворы. Несколько заведений были достаточно фривольного характера. Из раскрытых окон неслась музыка, на стенах висели картинки со смазливыми женскими личиками. В посетителях чувствовалась нужда, и некоторые сотрудницы сидели на лавках вдоль стен, демонстрируя прохожим длину ног в кружевных чулочках и глубину вырезов в зонах декольте. Я заглядывался, улыбался, мне улыбались в ответ и манили пальчиками. В иной ситуации я бы все эти пальчики и ножки в чулочках… Но увы. Едва мы вошли в город, Су-мила обернулась и указала на холм, на котором мы недавно стояли. Теперь там торчали три десятка крепких орков.

— Это те, которые нас преследовали? — спросил я.

Су-мила кивнула.

— Как же их много, — всхлипнул Гнус. — Соло, ты говорил, у тебя есть серебро. Не пора ли отправится в морское путешествие?

Су-мила покровительственно похлопала его по плечу.

— Не плачь, шушо. В Коан-хох нельзя обнажать оружьё. Тот, кто нарушит запрет, станет пищей крабов. А крабов здесь много, и все они очень голёдные.

Не уверен, что Гнуса это сообщение вдохновило, но хныкать он перестал.

Вопреки ожиданиям, орков на улице я почти не видел. Город орочий, а население сплошь кумовья, шу-таньи и прочий сброд с обоих континентов. Одни бесцельно слонялись от здания к зданию, другие глазели на девок, третьи приставали к прохожим, выпрашивая мелочь. К нам пристала компания таких просителей. Глаза голодные, рожи злые, одежонка рваная. Глядя на них, у меня возникла ассоциация с бандой барабашек. Главный барабашка, рыжий мужик с подбитым глазом, щёлкнул пальцами:

— Эй, компашка, а ну стоять на месте, раз-два. Вы, гляжу, по барахлу неплохо затарены, а раз экипировочка не хилая, стал быть, денюжка водиться должна. Прав я? Может поделитесь тогда с пролетариатом? А то брюхо к спине прилипло, наполнить нечем.

Этот рыжий однозначно был из игроков, лексикон для местных пейзажей слишком уж вычурный. За голенищем торчала рукоять ножа, на поясе висели кольчужные перчатки, любой торгаш за такие серебра отсыплет не задумываясь. Так что мужик не простой, и команда вокруг него подобралась бойкая. Двое сразу ушли нам за спины, ещё двое встали слева, остальные справа. Девять против четверых. У каждого кроме ножа деревянная дубинка.

— А ты мне что за это? — остановился я.

— Я что? — рыжий открыл рот. И закрыл. Видимо, никто до сих пор подобных вопросов ему не задавал, вот он и задумался.

— Я что? — снова повторил он, покусывая губы и, наконец, нашёлся. — Я тебе спасибо скажу. Подходит?

— Вполне. Всю жизнь мечтал от тебя спасибо услышать. Получай.

Я протянул руку, разжал пальцы. На ладони блеснуло серебро. Су-мила дёрнулась остановить меня, ещё бровки так сдвинула, дескать, ты чего творишь, шушо, но Швар придержал её и подмигнул.

Рыжий потянулся ко мне, и резко прянул назад.

— Качан, а ну забери бабки.

Один из подельников дёрнулся, но тоже остановился.

— Чё встал, Качан, давай, бери. Сколько там у него?

Качан потряс башкой.

— Чё-то он сговорчивый больно. Ну его нахер, Чубакс, пусть дальше идут.

— Не ссы, чушпан, всё путём. Не враги же они своему здоровью, так, седовласка?