[1] Довольно часто в крепостных сооружениях устанавливали своеобразные ворота перед воротами, между которыми находился мост.

Повозки подъехали к кулисам, местные тюремщики приняли нас у стражи по списку и загнали внутрь. На длинных лавках сидели арестанты, ждали своей очереди на выход. Подошёл худощавый мужчина, одетый в подобие древнегреческого гиматия и сандалии. Одеяние выглядело на нём смешно, но очевидно было частью игрового образа. Пока с нас снимали кандалы, мужчина прошествовал вдоль строя и остановился напротив меня.

— Откуда партия?

Он говорил тем самым протяжным баритоном, который мы слышали, подъезжая к театру.

— Из Вилле-де-пойс, — подсказал старший тюремщик.

— Почему так поздно? Они ещё к полудню должны были прибыть.

— К сожалению, произошла задержка, господин Брокк. Приказ об отправке партии поступил слишком поздно.

Брокк ещё раз окинул нас взглядом и спросил:

— Кто из вас Соло?

Я приподнял руку. Брокк повернулся к тюремщику.

— Этого и следующих десять готовь к выступлению. Позиция свободная, оружие обычное.

— Кто выйдет против них?

— Против них? Я подумаю над этим. А ты торопись, зрители скучают.

— С остальными что делать?

— Отправляй в Нижний каземат, пусть посидят до следующего праздника.

Брокк ушёл, а тюремщики отсчитали десять человек после меня и провели в соседнее помещение, где находился выход на сцену. Пока не открыли ворота, я приник глазами к узкому окну, более похожему на смотровую щель в доте. Снаружи всё походило на древний театр: широкая низкая сцена шагов сорок в длину, далее полукругом подиум в человеческий рост, за которым находились места для зрителей. Впереди ложи с мягкими диванами, креслами, столиками, ливрейными слугами. Выше места попроще, для тех, чей доход вряд ли превышал пару серебряных монет за тайм.

Я присмотрелся к центральной ложе. В кресле, более похожем на трон, сидел тучный мужчина с золотым венцом на голове и в малиновом камзоле. Он жевал яблоко и поглядывал на диван слева, где ворковали три блондинистые кумушки. Одна походила на пожилую колдунью, вторая на ведьму-переярка, третья тоже была ведьма и звали её...

Эльза!

У меня перехватило дыхание. Вот коза! Я с ума схожу, думаю, где она, что с ней, куда подевалась, вся жизнь, можно сказать, наперекосяк, а у неё праздник. Вместо того чтобы меня искать, она сидит на диване и винцо попивает.

За спинкой дивана стоял Венинг. Он что-то говорил, улыбался, а сам не сводил глаз с декольте бюргерши. Эльза пару раз поднимала голову, смотрела на него с призывом. Я представил, как она приоткрывает при этом ротик, поводит язычком по губам — вся такая открытая, влажная... Не понимаю, почему Венинг не трахнет её прямо там. Я бы трахнул.

— Эй, артист, — ткнул меня в спину тюремщик, — выбирай оружие и на выход.

Я оторвался от щели. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы мысли об Эльзе выскочили из головы. Сейчас нужно думать о предстоящем поединке.

— Сколько боёв уже было? — спросил я.

Общаться со мной тюремщик не собирался — слишком много чести для обычного артиста — но, вспомнив, что распорядитель шоу лично обо мне справлялся, ответил:

— Шесть.

Твою ж дивизию... Хадамар обещал второй, а получается последний. Что он говорил о монетах? Много ли их осталось у зрителей?

— Поторапливаемся! — закричал тюремщик. — Кто выбрал оружие, пусть встаёт к воротам.

На деревянном прилавке у стены лежали топоры, булавы, клевцы. Я взял «бородатую» секиру, крутанул её запястьем, отложил, взял фалькату. У Курта была такая же, когда мы ходили в подземелье, только эта качеством лучше. Я поднёс лезвие к глазам — ни одной зазубринки, словно сейчас от кузнеца принесли, видимо, организаторы спектаклей на оружии не экономили.

Из-под груды железа выглянуло навершие в виде волчьей головы. Ах, Хадамар, Хадамар! Сберёг-таки мой меч. Я потянул за рукоять. Да, вот он мой красавец Бастард! Я взмахнул им, со свистом разрезая воздух, и все, кто был рядом, оглянулись. Тюремщик опасливо отстранился и вскинул дубинку в защитном движении.

— Не ссы, — скривился я в ухмылке, — артист зрителя не обидит.

Я встал в общую очередь на выход, и в ожидании пока откроют ворота, сделал несколько разминочных движений. Минуту спустя, со сцены долетел удар колокола, ворота открылись и мы шагнули в новую жизнь. Волны света и пространства накрыли меня, и в голове заиграли неведомые строки:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далёком отголоске

Что случится на моём веку.

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва, Отче,

Чашу эту мимо пронеси... [1]

Но в действительности гул не затих ни на секунду. Зрители обсуждали между собой то ли кульминацию предыдущего выступления, то ли какие-то свои местечковые проблемы, и не обращали на нас внимания. Мои сотоварищи сбились в кучу, прячась друг за другом, как будто это могло защитить их от неминуемого финала, а меня наоборот взял задор. Мне захотелось сделать глупость, может быть, последнюю в жизни. Я вышел вперёд и воскликнул:

— Дамы и господа, приветствую вас!

И вот тогда трибуны притихли. Ко мне обратились сотни глаз, и в каждом сквозило непонимание: как он посмел? Возможно, обращение к публике напрямую запрещалось правилами. У актёра есть роль, и только её он должен исполнять. Но мне плевать на правила. Я здесь для того, чтобы нарушать их. Поэтому я сделал реверанс с глубоким поклоном, выпрямился и продолжил:

— Я пришёл порадовать вас своим выступлением, и, клянусь, вы об этом не пожалеете. Запомните моё имя — Соло! Я венед и подёнщик, и сегодня я покажу вам, как правильно лить кровь на подмостки!

В ответ на свою выходку я ожидал некоего всплеска благодушия, оваций, аплодисментов, возможно, плюс десять к репутации — ну как же, приготовленный к закланию барашек смеет блеять — однако зрители отреагировали вяло: несколько хлопков и что-то вроде протяжного недолговечного «у-у-у-у-у».

Зато отреагировала Эльза. Клянусь, она побледнела. Она выпрямилась и впилась в меня взглядом голодной пантеры. Будь я сейчас рядом, она бы порвала меня в клочья. Конечно, частично я её понимаю. Ещё вопрос, кто из нас больше виноват в том, что мы расстались. Я даже чувствовал некое угрызение совести, очень маленькое, дескать, ушёл, оставил женщину одну, в чужом городе, в вонючей таверне... Да, конечно, я виноват. Но и она тоже не вот какая молодец. Какого хера ей не сиделось на месте? Я же пришёл потом, искал её, так что пускай силу взгляда поумерит. Теперь, когда мы снова нашли друг друга, надо как-то из всего этого выпутываться. Надо меня спасать, и Эльза наверняка сможет это организовать, недаром она сидит в одной ложе с герцогом Маранским, а его зять пялится на её титьки. Ей стоит только вздохнуть поглубже — и Венинг сделает всё, что она пожелает.

Но это потом, а сейчас из кулис выпорхнул Брокк и встал перед трибунами, вскинув вверх руки.

— Друзья мои! — воскликнул он.

Вот теперь зрители разразились настоящими аплодисментами. Верхние ряды поднялись на ноги и пустили волну по рядам.

— Друзья мои, случилось невозможное! О, горе нам! — изображая ужас в голосе и на лице, запричитал распорядитель. — Невиданное доселе племя дикарей выбралось из ужасных и вонючих болот Най-Струпций, преодолело Узкий перешеек и, уничтожая всё на своём пути, ворвалось в наш любимый город! — он встряхнул головой и театральным жестом указал на нашу перепуганную компанию. — Смотрите на них, они у нашего порога!

Зрители охнули, как будто мы и в самом деле только что совершили марш-бросок от перешейка до Ландберга, а по дороге так поизносились, что реально походили на дикарей.