— Зачем она мне?

— Повяжи на шее или запястье. Если выживешь в бою, все ландскнехты отдадут свои монеты тебе. Удачи.

Он кивнул на прощанье и вышел. Некоторое время я сидел один, вслушиваясь в треск факела, а потом зашли стражи и отвели меня назад в камеру. Уже сидя на нарах, которые, кстати, за время моего отсутствия никто не посмел занять, я рассмотрел бандану более внимательно. Треугольный платок средних размеров цвета венозной крови, слегка потёртый и не совсем чистый. У прошитого широкой стёжкой края я разглядел выписанные чернилами слова: интеллект - 2, харизма +5, дух + 15.

Опять этот дух, и сразу так много. До сих пор никто не сказал, что он даёт. Барон увильнул от ответа, Старый Рыночник даже говорить не захотел. Впервые я получил его вместе с дополнительным умением «Инквизитор», и он как-то связан с гневом и подчинением. То есть, за счёт проявления отрицательных эмоций я могу подчинять людей? Слишком сложно и туманно. И не логично. Какой вообще смысл скрывать значение стата?

К нарам подошёл бывший клирик. В руках он держал две миски с тюремной баландой и хлебом.

— Ужин, — протянул он мне одну миску.

Не люблю подхалимов, но, как говориться, уважаю их труд.

— Спасибо.

Кормили арестантов сносно, во всяком случае не хуже, чем в придорожных трактирах, а сегодня ещё и мяса в тарелку добавили.

— Значит, завтра выступление, — с грустью констатировал клирик. По щеке покатилась слезинка. — Может, нас не возьмут? — посмотрел он на меня с надеждой. — Бывает такое, что люди по многу таймов сидят в камере. Я знал одного. Он просидел двенадцать таймов, пока его не вызвали на представление. Повезло...

— В чём повезло? В том, что двенадцать таймов день за днём он валялся на нарах и думал, что завтра его могут забрать? — съязвил я. — Запомни, мой чиновный друг: лучше один день есть мясо, чем двенадцать таймов хлебать чечевичную похлёбку.

Он со мной не согласился, и вслед за первой слезой по щеке скатилась вторая. Ну и пускай ноет. Дестреза учит, что перед поединком необходимо освободить душу от лишних мыслей и полностью сосредоточится на пустоте. Доев, я отдал миску клирику, а сам вытянулся на нарах в полный рост и попытался заснуть. В камере, в отличие от предыдущих дней, было довольно тихо. Многие арестанты догадались, что завтра будет представление, и вели себя сдержанно, даже мой недруг-кожемяка выглядел подавленным.

Утром нас подняли стражники. Они стучали дубинками по прутьям решёток и кричали:

— Подъём! Подъём!

Я спустил ноги на пол, встряхнул головой. Началось. Стражники влетели в камеру и принялись дубинками поднимать тех, кто просыпался слишком медленно. Пришлось шевелиться.

Вперёд выступил начальник охраны. Он усмехнулся криво и сказал наигранным тоном:

— Господа артисты, сегодня вам представится возможность показать свои умения на сцене нашего Гранд театра. Есть желающие добровольно принять участие в спектакле?

Памятуя о предупреждении Хадамара, я поднял руку:

— Есть!

Сокамерники оглянулись на меня с удивлением, кто-то отстранился, клирик, наоборот, придвинулся ближе. Осторожный голос прошептал: муд... — но тут же заткнулся.

— Кто там? — прищурился на меня начальник охраны. — Соло? На тебя отдельный указ. Ты так и так участвуешь. Выходи.

Я шагнул вперёд, двое стражей подхватили меня под руки, вывели в коридор и навесили на ноги кандалы.

— Сейчас те, — продолжил начальник охраны, — чьи имена буду называть, выходят в коридор. Выходят быстро! Иначе на сцене появитесь с разбитыми рожами. Всем ясно? Начнём...

Он достал список и по слогам начал зачитывать имена. Арестанты один за другим делали шаг вперёд. На них надевали кандалы и выводили в коридор. То же самое происходило в соседних камерах. Когда собралась толпа человек тридцать, всех выстроили в колонну по два и провели через чёрный ход во двор ратуши. Здесь стояли тюремные повозки, в каждую посадили по шесть человек и вывезли на загородный тракт.

Клирик и кожемяка оказались рядом со мной в одной повозке. Оба сидели притихшие. Кожемяка мял пальцы, то сжимая их в кулаки, то разжимая, клирик хлюпал носом. По бокам шла стража. Я взглядом поискал среди них Хадамара или кого-то из его бойцов, не нашёл. Видимо, ландскнехтов к подобным мероприятиям не привлекали.

Ехали мы долго. Солнце поднялось над головами, повисело и начало сваливаться к горизонту. Стражи упарились в кольчугах, и сначала тихо, а потом всё громче и громче материли погоду, службу и самого герцога Маранского. Если бы тот услышал их, то пассажиров в повозках стало больше.

Во второй половине дня сквозь волнительную марь пробились хрупкие очертания большого города. Спустя час очертания приняли более осмысленный характер; в безоблачное небо устремились шпили церквей, зубчатые контуры крыш. Тракт, до этого почти безлюдный, постепенно оживал и наполнялся звуками. С боковых дорог выкатывали дрожки. Толстый бюргер, указывая на меня пальцем, заверещал неожиданно тонким для своих объёмов голосом:

— Артистов везут!

Я показал ему кукиш, он, похоже, неправильно истолковал жест, и заулыбался.

Слева появился длинный горный отрог, по краю которого тянулись серые крепостные стены с фортами, бастионами, башнями — родовая усадьба Маранских. Замок барона Геннегау рядом с ней показался бы воробьиным гнездом. Над цитаделью полоскалось прямоугольное полотнище. С такого расстояния сложно было рассмотреть изображённые на нём геральдические знаки, но само его наличие указывало, что хозяин дома.

Колёса повозок загрохотали по булыжникам мостовой. Справа появился деревянный щит с позолоченными буквами «Ландберг», по обе стороны тракта потянулись обычные для окраин ремесленные мастерские, склады, мануфактурные громады цеховых гильдий. Босоногие мальчишки, похожие на чумазых оборвышей, побежали следом за нашей колонной и закричали, как жирный бюргер:

— Артистов везут!

Встречный народ улыбался, женщины махали платочками. Мне стало тошно: того и гляди автографы просить начнут.

— Чему они радуются? — ткнул я локтем клирика. — Им-то какой прок?

Ответил кожемяка:

— Заработок. Для них это заработок, — пробасил он. — На площадях установят тотализаторы, будут принимать ставки. Все хотят есть...

Тогда понятно. Для одних театр — эшафот, для других кусок колбасы на хлебе.

Повозки приблизились к длинному мосту, переброшенному через глубокий сухой ров. В начале моста стоял отводной барбакан[1], перед которым выстроился отряд в красно-зелёных сюрко. Над зубцами вились треугольные прапора и многохвостые штандарты. Начальник охраны подбежал к кастеляну, они переговорили и повозки двинулись дальше. Мы проехали под тяжёлыми сводами воротной башни, выкатились на крепостной двор и свернули влево. Метров за пятьсот впереди я увидел площадь и повёрнутый к ней гигантский каменный полукруг — заполненные до отказа зрительские ряды. Чем ближе мы подъезжали, тем громче становились крики. На сцене, отделённой от площади длинным цокольным сооружением, проходила маленькая битва, и зрители вопили, подбадривая бойцов.

Грянул колокол, битва прекратилась, на ногах остался стоять только один человек. Он вскинул вверх руки, и негромкий презрительный гул стал ему ответом.

— Это был не самый красивый акт! — услышал я протяжный баритон. — К сожалению, мы видели и более достойные выступления!

Зрители загудели громче, и боец, явно недовольный, покинул сцену. Из цоколя выскочили служки с крюками и уволокли тела погибших.

— Вот он — театр, — прошептал клирик, а кто-то из стражников добавил с издёвкой:

— Ваше время выступать!

Руки мои начали подрагивать. Как бы я не крепился, как бы ни думал, что всё будет хорошо, что я справлюсь, — нервы давали себя знать. Можно сколь угодно верить заверениям Хадамара и своим боевым навыкам, но когда видишь нечто подобное вживую, становится страшно, и я не стану скрывать — мне действительно стало страшно.