Кожемяка дышал как разъярённый бык. Он развернулся, отыскал меня взглядом и пошёл вперёд, молотя воздух кулаками. Я вскочил на стол, перебежал с одного края на другой и снова оказался у него за спиной. Рёв обиды и злости, что опять надо меня догонять, услышали даже в соседних камерах. Кожемяка хлопнул кулаком по столешнице, от чего вся посуда подпрыгнула и слетела на пол, и тоже попытался взобраться на стол. Зря! Я разбежался и пыром засадил ему в рожу. Удар в девятку и одиннадцатиметровый в одном флаконе! Кожемяка откинулся назад, раскинул руки и уснул.

Я стал героем камеры. Мне аплодировали, кто-то сунул хлебную пайку в ладонь. Я откусил кусок — вот он мой первый невольный заработок. Но расслабляться и мнить себя звездой не стоило. Кожемяка рано или поздно встанет и захочет отомстить. Не сразу и, возможно, не открыто, поэтому надо оглядываться и спать вполглаза. По некоторым взглядам исподлобья становилось понятно, что доброжелателей у него с избытком, и мне тоже было бы неплохо обзавестись союзниками.

Когда поток поздравлений иссяк, в подвал спустились стражники. Один стукнул кулаком по решётке и крикнул:

— Соло! Кто здесь Соло?

Я подошёл.

— Чего надо?

— Подёнщик?

— Подёнщик.

— Спиной повернись.

Он открыл решётку.

— Это ещё зачем?

— Узнаешь! Или мне тебя дубинкой порадовать?

Дубинкой я не хотел, удара кузнечным молотом по уху несколько минут назад было вполне достаточно. Стражник завёл мне руки за спину, сунул под локти палку и связал их. Теперь, если я попытаюсь сбежать, то вряд ли убегу далеко.

— Пошёл!

По коридору меня провели в подсобное помещение — глухая комната, освещённая факелом. На скамье у стены сидел Хадамар. Я не удивился, увидев его. Капитан с самого начала вызывал у меня доверие и едва ли не родственные чувства, и где-то в подсознании таилась мысль, что мы с ним ещё увидимся. Он и у дома старухи Хемши пытался помочь мне. Возможно, действуй я разумней, сейчас моя участь была бы несколько иной, но карета со Шваром на месте кучера в тот момент показалась мне более подходящим вариантом.

— Присаживайся, — указал ландскнехт на место рядом с собой, когда стражники закрыли дверь.

Сидеть с заломленными руками было неудобно, верёвка слишком сильно перетянула вены, и всё, что ниже локтей, затекло.

— Путы сними.

— Не я тебя вязал, не мне и развязывать.

Я настаивать не стал, сел на край скамьи полубоком и плечом навалился на стену.

— Чё пришёл? Если злорадствовать, что, типа, ты меня предупреждал, а я такой тупоголовый, не послушал... Насрать мне на твои предупреждения.

Я грубил намеренно, потому что действительно чувствовал себя тем животным, которое любит упираться рогами в ворота, но признаваться в этом не хотел. Мне достаточно, что я сам это знаю. А Хадамар может валить ко всем чертям. Тем не менее, на мою грубость капитан не повёлся, как будто не услышал. Он встал, прошёл к противоположной стене, вернулся.

— Тебя присудили к сцене...

— Никакого суда ещё не было.

— Присутствие подсудимого на суде не обязательно. Здесь всё решают быстро и заочно. И без апелляций. Средневековая, мать её, Европа... — Хадамар негромко выругался. — Что такое сцена, объяснять надо?

Я промолчал.

— Если думаешь, — продолжил он, — что легко выберешься из всего этого, то ты ещё глупее, чем выглядишь. Театр для того и придумали, чтобы избавлять общество от подобных элементов.

Я усмехнулся: какими понятиями он, однако, жонглирует. «Апелляция», «общество», «элементы». Лингвисты с программистами неплохо потрудились над речевыми оборотами неписей. Но вот сравнительный анализ здесь совершенно неуместен. Не может местный житель проводить параллели со Средневековой Европой, ибо глупо сравнивать игровой мир с реальным, о котором ты не знаешь ничего, если только...

И тут меня осенило:

— Так ты игрок! Ты, сука, не персонаж...

Хадамар без размаха влепил мне ладонью по губам.

— Это за суку. Впредь следи за языком, когда с людьми разговариваешь.

Я почувствовал на губах привкус крови. Сильный удар у капитана, и словно в подтверждении прилетела маленькая заметка:

Вы получили травму. Потеря здоровья 23 ХП

Хадамар посмотрел на меня с чувством превосходства, как учитель на нерадивого ученика.

— А ты думал, один в эту игру играешь? Здесь таких мудаков тысячи. У компании хороший оборот, она сюда столько душ закинула — считать замучаешься.

Он снова заходил по комнатушке, словно зверь по клетке: туда-сюда, туда-сюда — у меня даже в глазах зарябило.

— Когда память возвращается, начинаешь оценивать всё по-другому. Живёшь будто в зоопарке, только ты не на зверей пришёл посмотреть, ты и есть зверь. Это на тебя смотрят! Всюду уши, глаза, ухмыляющиеся морды. Ничему верить нельзя! Пьёшь пиво, косеешь, утром похмелье, но понимаешь, что это обман, иллюзия. Жбан гудит, руки трясутся, но это всего лишь программа.

Он вдруг отвесил мне леща, я слетел со скамейки и ударился затылком об пол. В глазах потемнело.

— Больно? — взвился надо мной Хадамар. — Больно? Но это тоже не настоящее! Сколько ты потерял здоровья? Двадцать единиц? Тридцать? А сколько их всего у тебя? Вот когда ты все их потеряешь — все до одной! — это и будет настоящее. Смерть! Только она может быть здесь реальной. Всё остальное — большой нарисованный хер у тебя на лбу!

Он выдохнул, зажмурил глаза и стоял так минуту. Потом встряхнулся, будто выходя из забытья, взял меня под мышки и усадил на скамью.

— Почти все игроки ушли к кадаврам. Меня тоже звали. Говорили, построим свой мир, станем главными, будем править справедливо. Знаешь, что это напоминает? Революцию. Она тоже начинается с высоких слов, ставит великие задачи, но всегда заканчивается длинной лестницей на эшафот. Я не хочу по ней подниматься. Лучше я буду тем, кто дёргает за рычаг гильотины.

Я покосился на капитана: он в своём уме? Революция, гильотина. Впрочем...

— Не хочу тебя расстраивать, Хадамар, но я тоже кадавр. Я даже видел своё сдохшее тело.

— Я не о сути, я в принципе. Каждый игрок рано или поздно становится кадавром, тут важно не превратиться в чудовище.

А вот это уже полный бред! Видимо, от переживаний и невозможности напиться по-настоящему у него кукушка съехала. Ему бы с этими вопросами к психиатру. Есть здесь такие? Хотя врач тут уже вряд ли поможет.

— Слушай, капитан, ты зачем меня позвал? На похмелье пожаловаться? Так я тебе скажу — это не проблема. Веришь, меня в ближайшее время на арене могут прирезать, а если выживу, то через четыре тайма пожалует ликвидатор — и уж тогда мне точно не отвертеться. Давай местами поменяемся?

Хадамар выбрался из социально-философского образа и снова стал капитаном ландскнехтов.

— С сокамерниками будешь меняться. Позвал я тебя, чтобы вытащить из этого дерьма. Ты хоть и не послушал меня у дома старухи, но всё же свой, игрок, а игроки своих в беде не бросают. Статистику выживаемости на сцене знаешь? Умения владеть мечом тут мало. Один-два боя, от силы три — и до свиданья. За это время нужно успеть наполнить копилку с выкупом. Один зритель имеет право бросить только одну медную монету любому из актёров, поэтому главная твоя задача — понравиться. Чем раньше ты выступишь, тем выше шанс завоевать зрительскую симпатию. Как ты это сделаешь, решать тебе, а я могу подсуетиться и поставить тебя на ближайших представлениях в один из первых боёв. В общем-то, я уже подсуетился, и завтра ты сыграешь свою роль.

— Завтра?

— К дочери герцога Маранского приехала давняя подруга, и в честь этой встречи устраивают представление из семи боёв. Твой второй.

Хадамар вынул из кармана красный платок и сунул его мне за отворот жилета.

— Возьми.

Вы получили «Бандана ландскнехта»

По этой детале одежды глупые обыватели прозвали ландскнехтов бандитами, а их отряды — бандами. Но это из зависти, потому что бандит, простите, ландскнехт, зарабатывает в месяц столько, сколько иной фермер за год. Ландскнехты повязывают свои банданы на руки, на головы или просто крепят к поясу, чтобы при встрече с бойцами других отрядов можно было по цвету отличить врагов от друзей. Куда вы повяжете свою?