— Раны? А если я орку просто голову срублю?

Гнус покосился на меня, дескать, помоги, но я пожал плечами, тебя за язык никто не тянул, сам разговор начал, сам и выкручивайся.

— Не каждую голову можно отрубить.

— У этого орка шея что ли железная? Слышал, Швар? Железная шея! Мне такие покуда не попадались, а уж срубил я голов будь здоров, — усмехнулся Гомон.

— И не только голов, — поддержал его Швар. — Помнишь того зубоскала из фьорда Ленивой Свиньи?

— Который приставал к Уме Длинный Язык? Хех. Как же его позабудешь.

Гомон зачерпнул третью кружку.

— Ага, он самый. Ты разрубил его наискосок от плеча к селезёнке. Одним ударом! И верхняя половина так смешно шлёпнулась на землю, а потом ещё глазами хлопала. Даже хёвдинг прибежал на это посмотреть!

Гомон захохотал, а Швар начал рассказывать новую историю.

Эльза села рядом со мной, и как бы невзначай прижалась бедром. Прикосновение оказалось чересчур жарким. Меня передёрнуло, по коже побежали мурашки, зато боль в затылке отпустила. Видимо, старуха позволила переждать нам пургу в доме Говорливого Орка.

Двадцать литров пива на хорошую кампанию — это ни о чём. А прибавь к этому свиной окорок, весёлые истории, фривольные анекдоты, короче, время пролетело быстро и интересно. Не отказалась от кружечки и Эльза, наверное, впервые в жизни. Блондинка слегка опьянела, щёки раскраснелись, губки подрагивали от смеха. Говорливый Орк не сводил с неё жадных глаз. Если бы не наложенное на него старухой ограничение, он бы накинулся на неё прямо за столом, и не факт, что мы его смогли остановить.

— Гнус, а можно одолеть неубиваемых неписей? — наклонился я к мошеннику.

— А хрен его знает, — хихикнул Гнус. — Теоретически убить можно любого. Про миллион ХП я просто так брякнул, не подумав. Такое количество жизни влить в одного непися нереально. А вот дух значение имеет. Помнишь, сестёр Пелагатти? У старухи Хемши есть возможность наделить им кого угодно. Так что у нашего фермера наверняка очков тридцать-сорок духа присутствует. Этого как раз хватит, чтобы голову не потерять и без выносливости не остаться, — он зашептал, почти дотрагиваясь губами до моего уха. — Думаешь, я ничего не понял тогда на дороге? У сестёр был дух, но ты всё равно убил их. Значит, у тебя он тоже есть. Да? Конечно, есть. Это бюргерша, дура, ничего не поняла, решила, что лента всего лишь безделица, а я сразу допёр.

— Путаешь ты что-то. Откуда у меня дух?

— Не ссы, я тебя не сдам. До сих пор никому не сказал и дальше молчать буду, хотя за такую информацию заинтересованный народ золотом платит. Сечёшь? Но я всё равно не сдам. Знаешь почему? — он скрючил рожу, вытаращив глаза и высунув язык, словно повешенный. — Вот почему. Старуха собственными руками меня придушит, если проболтаюсь. Так что можешь довериться мне.

Довериться Гнусу — желать самому себе зла. Но тема познавательная, и я продолжил расспросы.

— Ладно, допустим, ты прав. Но причём тут выносливость?

— А как иначе? Чем меньше ХП, тем ниже выносливость. Известный факт! Надо иметь хотя бы тридцать очков жизни, чтобы двигаться, драться. Поэтому и показатель духа должен быть не меньше тридцати. Для всех боссов с духом это базовый показатель. Каждая единица косвенно добавляет очко выносливости. Так сколько у тебя духа?

— Нисколько. Я же говорил: нет у меня его. Не удосужилась старуха наградить им.

— Ох, Соло, мы с тобой столько пережили, а ты — нет, нет. Ну и хрен с тобой, не признавайся. Я всё равно знаю, что он у тебя есть.

— О чём вы шепчитесь? — надвинулся на нас через стол Гомон. — Замышляете что-то?

— Окстись, вожак, — вальяжно хмыкнул Гнус. — Против кого тут замышлять? Все свои. Лучше давай ещё по кружечке. Или слабо?

— Мне?! Швар, ну-ка налей!

Швар перевернул бочонок кверху дном, из него не вылилось ни капли.

— Пусто. А до ближайшего кабака два тайма пути.

— Жаль, хорошо сидели. Что дальше делать будем?

— Давайте Ткача пошлём. Он всё равно не мёрзнет.

— Не надо Ткача, — ударил кулаком по столу Говорливый Орк.

Он поднялся, прошёл к чуланчику и вернулся с новым бочонком.

— Вот!

— Ай да фермер, а говорил, кончилось. Откупоривай крышку!

Все потянулись к бочонку с кружками. Швар разливал. Руки дрожали, пиво лилось на стол, но это вызывало только смех и плоские шутки. Я покосился на Эльзу. Она смеялась наравне со всеми, делая вид, что ей хорошо, что она пьяная. Гомон тоже выглядел пьяным, и Гнус, и Говорливый Орк, и каждый нарочно демонстрировал это остальным, как будто бахвалился: а поглядите-ка на меня, я самый пьяный из вас!

Один лишь Ткач лежал на нарах, заложив одну пару рук за голову, вторую скрестив на груди, и смотрел в потолок.

Мы ушли от Говорливого Орка на следующее утро. Метель утихла, хотя тучи по-прежнему тянулись над головами рваным нескончаемым потоком. Ветер гудел, проникая в межскальные проходы, в ущелья, и время от времени обдавал щёки ледяным сквознячком. Эльза сидела верхом, опустив капюшон на лицо так, что виден был один подбородок. Гомон вздыхал, ему было жарко. Швар отдувался на каждом шагу. После вчерашнего застолья хорошо себя чувствовали только Ткач и кобыла.

Мы с Гнусом плелись последними, отстав от группы метров на пятьдесят. Через каждую сотню шагов Гнус подчерпывал пригоршню снега, растирал лицо и слизывал с губ снежные крошки.

— Сосульку пососи, — посоветовал я.

— Что? Ах… Подёнщик, давай сегодня без приколов. И так тяжко.

Да, перебрали мы вчера изрядно. За вторым бочонком последовал третий, за третьим четвёртый. Говорливый Орк их как будто из воздуха делал. После пятого взгляд Эльзы потеплел, она уже не прижималась к моему бедру, а тёрлась об него, причём делала это настолько беспокойно, что моё желание начало переливаться через край. Гнус тоже на неё поглядывал, и Говорливый Орк, но Гнусу со мной не тягаться, а Говорливому Орку мешал запрет. Если у него что и получится с блондинкой, то исключительно по её желанию. Но желала она другого.

Эльза тихонечко выскользнула из-за стола, глянула на меня призывно и, накинув плащ, выскочила из дома.

Не воспользоваться моментом я не мог, мужики поймут. Посидел пару минут для вида и рванул следом. Глаза тут же завьюжили мелкие снежинки, но я успел разглядеть женский силуэт возле хлева. Края плаща распахнулись и опали.

Придерживаясь направления и спотыкаясь от быстрой ходьбы, я прошёл вдоль загона, перемахнул через заснеженную колоду и дёрнул на себя дверь хлева. Пахнуло сеном и заквашенным колокольцом. Хрюкнул боров, вздохнула корова, где-то в глубине тревожно отозвались куры. В темноте по стенам засветились ровные полосы. Света они не давали, а только обозначали границы помещения.

— Эй… — раздалось совсем рядом.

Я протянул руки и почувствовал пальцами горячее тело. Кроме плаща на Эльзе не было ничего. Я обхватил ладонями её груди, почувствовал упругость сосков, и придвинулся вплотную. Эльза торопливо расстегнула мой ремень. Это напомнило наш первый с ней раз, на чердаке, когда я прятался от нубов. Она сама была инициатором, что послужило дополнительным стимулом для самовлюблённого мужского эго. Я готов был рвать её тогда, готов рвать и сейчас.

Мои руки соскользнули на талию, с неё потянулись на ягодицы. Как давно я мечтал обхватить их! Тугие, гладкие. От одной мысли о том, что я наконец-то прикасаюсь к ним, помрачалось сознание. Эльза, Эльза. Я задышал громко, часто, пальчики блондинки совладали с завязками на штанах, и они под собственной тяжестью свалились на пол. Я прижал её к себе и ощутил всю теплоту её бёдер.

Эльза ухватила меня за жилетку, потянула вниз. Мы легли на сено, но плащ спас нас от его колких травинок. Блондинка согнула ноги, обжала меня. Я нащупал губами её губы, впился и услышал глубокий протяжный стон.

С утра Эльза со мной не разговаривала. Поматросила и бросила. И за весь день ни разу не обернулась.