Крепость была оживлённой сверх обычной меры. Отряды чёрно-белой стражи и ландскнехтов патрулировали не только стены, но и внутреннее пространство. Возле Южных и Восточных казарм суетились маркитанты, проститутки и прочая шваль, получавшие пропуск в крепость только по определённым дням. К ним, как железо к магниту, тянулись все, кто не был занят по службе или иным делам. С одной стороны понятно — праздник, но с другой я заметил нескольких воинов в странных доспехах. Они походили на бригантину, но в более сложном исполнении и с круглыми заклёпками. Широкие наплечники опускались практически до локтей, латные юбки образовывали единое целое с набедренниками и закрывали тело от пояса до коленей, стоячий ворот защищал шею и затылок, и всё это было покрыто жёлтым или красным лаком. Оружием этим раскрашенным солдатам служил двуручный однолезвийный меч длинной до двух метров, причём на рукоять приходилось не менее трети от длинны. Я попытался представил, как выходить на бой с таким бойцом, если Венинг вдруг поставит его против меня, и не увидел ни одного положительного варианта.

— Кто это? — спросил я Брокка.

— Нефритовые чандао, — ответил бывший распорядитель.

— Откуда знаешь?

— У нас был один доброволец. Долго выступал, таймов тридцать. В одиночку рвал по два десятка арестантов — настоящий виртуоз. Иногда его выставляли против, скажем так, неугодных арестантов, таких, как ты.

— Как я? И куда он делся?

— Захотел подняться до небес. Вышел на бой за звание мастера против Венинга и проиграл.

Значит, Венинг знает, как с такими сражаться. Хотелось бы мне посмотреть на тот бой.

Нас погнали к театру. Один из чандао в тёмно-бордовых доспехах стоял на краю дороги, опираясь на свой меч как на посох. Хищный узкий взгляд, тонкие усы и такое же тонкое скуластое лицо. Наши глаза встретились, и мне показалось, что он знает, кто я есть, возможно, он специально пришёл сюда, чтобы увидеть меня и оценить. На лице его не отразилось никаких эмоций — холодная грация статуи — только глаза следовали за мной с равнодушной силой змеи.

В кулисах нас рассадили по лавкам. Я хотел было пройти к смотровой щели, но один из тюремщиков ткнул меня дубиной в живот и велел оставаться на месте. Надо же, как строго. Через полчаса в кулисы вошёл мужчина в сопровождении ландскнехтов. Одет он был в гиматий, как и Брокк когда-то, на лысеющей голове покоился лавровый венок. Раньше этого мужичка я не видел, а Брокк сразу поник.

— Приемник твой? — спросил я его.

Он не ответил, лишь кивнул слабо.

Мужчина вышел на середину кулис, ландскнехты встали за его спиной.

— Праздник сегодня не вполне обычный, поэтому я хочу сразу распределить роли, чтобы на сцене вы не падали в обморок, — новый распорядитель говорил чётко; не расплывчатым аризо[1], как Брокк, а жёстким командным голосом фельдфебеля на плацу. — Сегодня выжить удастся очень не многим. Но в том и заключается смысл вашей профессии — умереть на сцене.

Начало его речи не понравилось никому. Поднялся гул. Ландскнехты ухватились за рукояти кошкодёров и шагнули вперёд.

— Если кто-то мечтает умереть здесь и сейчас, не попытавшись получить у судьбы шанс на выживание, — повышая голос, заговорил распорядитель, — то я могу ему в том поспособствовать! Есть желающие? Нет? Тогда я продолжу. Итак, сегодня особенный праздник, к нам прибыли высшие представители величественных кадавров, и мы должны показать им истинное искусство смертоубийства. Главная роль отводится одному из лучших актёров последних таймов — Соло Жадному-до-смерти.

Он посмотрел на меня, а я хмыкнул: кто бы сомневался.

— Ему в связку поступают трое: Брокк, Гнус и этот бывший клирик из Вилле-де-пойса. Вас сейчас выведут на сцену и укажут места, на которых вы будете находится до окончания спектакля. Ваше непосредственное выступление произойдёт в последнем акте.

Тюремщики подхватили нас под руки и потащили к выходу, так что услышать, чем займутся остальные арестанты, нам не довелось.

На сцене творилось непонятное, можно сказать, её вообще не было. Плотники снесли деревянную основу и засыпали площадку песком. Слева установили эшафот, на нём четыре плахи в ряд, рядом высился большой медный чан. Чуть дальше я заметил стол с тисками, и странную систему блоков, ремней и воротов. Тут же дыба и пыточные столбы, как будто не бои собирались проводить, а показательные казни.

Нас отвели к краю площадки и приковали к вмурованным в подиум кольцам. Если действительно намечаются казни, то мы будем последним блюдом на этом ужине смерти.

Театр начал заполнятся зрителями, по рядам пошли разносчики, в проходах появились ландскнехты. Хадамар сегодня весь свой отряд определил на роль внутренней стражи. Откуда такая бережливость?

Вывели бородача. Выглядел он плохо, пустую глазницу закрывала чёрная короста глазной жидкости и крови. Зря, наверное, я с ним так жёстко, можно было ограничиться сломанным носом или выбитыми зубами. Его усадили в чан и приковали за пояс цепями, чтоб не выбрался. Появились служки, одни начали заполнять чан водой, другие укладывали под него древесный уголь. Зрители благоговейно загудели, предвкушая предстоящее зрелище. Бородач понял, что с ним собираются делать, забился, вырываясь, но цепи держали его крепко. Тогда он завыл — громко, с придыхом. Публика начала смеяться. Распорядитель сунул под чан факел, угли вспыхнули, бородач забился сильнее, хотя вода ещё не успела нагреться.

В ложе появился Венинг. Он пришёл один и сел на диван слева. К нему присоединился Хадамар, и почти сразу показался главный циркулятор с супругой. Госпожа Матильда, увидев меня, вздохнула с сожалением, и этот вздох откровеннее всех прочих знаков прояснил мою дальнейшую судьбу. Я не расстроился. Я уже свыкся с мыслью, что сегодня мой последний день. Всё когда-либо заканчивается, и не важно, кто поставит точку — палач или ликвидатор. Жаль только, что умру я не как воин с мечом в руке, а как обычный преступник.

Минут через десять в ложу вошла Эльза. Ну как же без неё! Я до последнего часа надеялся, что она что-то предпримет, поможет мне, спасёт. Ага, нашёл спасательницу. Надеюсь, барон Геннегау крутит сейчас свою полусферу и видит на экране, какие советы она мне даёт и на какой путь наставляет. Кинув в мою сторону высокомерный взгляд, она прошла к правому дивану. Лакей подал ей бокал вина на подносе, она отмахнулась и снова посмотрела на меня.

Оркестр заиграл бодренькую увертюру. Под её звуки в ложу одновременно вошли герцог Маранский и Архитектон. Оба в парадных камзолах, герцог при шляпе и с тростью, Архип с чёрной перевязью через плечо. Служки установили для них одинаковые кресла, как бы подчёркивая равный статус и того, и другого, хотя, по моему мнению, это должно серьёзно умалять достоинство владетельного герцога, который по своему положению был королём в своих землях, в то время как Архипка всего лишь не самый высокопоставленный представитель пусть мощной, но чуждой всем здесь группы завоевателей.

Тем не менее, герцог выглядел довольным. Они прошли к креслам, сели, за спинками встали нефритовые чандао. Из кулис выбежал распорядитель, взмахнул руками, и театр разразился аплодисментами.

— Многоуважаемые гости! Дорогие театралы! — поднялся над сценой или, вернее будет сказать, над ареной, его унтер-офицерский глас. — Сегодня вы будете свидетелями акта возмездия — возмездия над предателями! — он указал в нашу сторону.

Весь театр обратил взоры в указанном направлении, и я мило улыбнулся.

— Это он обо мне, — не смог удержаться я от восклицания. — Помните меня?

И публика откликнулась по привычке, а может из уважения:

— Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Распорядителю моё вмешательство не понравилось, как и не понравилось Венингу. Оба скривились. Распорядитель попытался остановить зрителей, но они ещё целую минуту продолжали скандировать:

— Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Брокк повернулся ко мне и проговорил не без удовольствия: