— Он нужен Архитектону, — глядя в глаза шаману, медленно проговорил Венинг. — Ты пойдёшь против Архитектона?

Имя моего бывшего товарища по охоте за жабами произвело на кумовьёв отрезвляющее действие. Готовые вот-вот ринуться в драку, они послушно отступили.

— Архитектон — хозяин. Кумовья послушны хозяину, — ответил шаман. — Мы заберём тех, кто умер, и того, кто не может ходить сам, — он указал на Лупоглазого.

Венинг кивнул, соглашаясь.

— Дак мой человек, — прохрипел Хадамар.

Венинг похлопал его по руке, мол, не дёргайся, живее будем, а шаман изобразил подобие улыбки, от которой покоробило всех, и поставил точку в дискуссии:

— Он наш.

Кучер дёрнул вожжи, и карета тронулась. Я посмотрел на дом: разбитые окна, смятые кусты. Раздался крик Лупоглазого, сначала удивлённый, потом полный боли и ужаса. Хадамар втянул голову в плечи и забубнил какую-то бравую военную песенку, а я подумал: неужели все эти потери стоят того спектакля, который разыграл Венинг ради Архитектона?

Когда мы въехали в крепость, я увидел длинную вереницу виселиц. Двадцать, может быть, двадцать пять — и ни одной свободной. На первой висел Сизый Рафаэль. Вот ещё одно недоразумение разыгранного положенцем сценария. Спрашивается: этого-то за что? Он же вроде на одной стороне с Венингом. Или это только мне так представили, а на самом деле — очередная жертва придуманного заговора?

Лицо мага вытянулось и посинело, полностью оправдывая его прозвище, язык вывалился изо рта. Какой он у него длинный. Герда отвернулась и прикрыла глаза веером, как будто это могло оставить Рафаэля в списке живых, а Венинг наоборот уставился на него с любопытством.

— Говорят, душа повешенного мага не отходит далеко, — задумчиво проговорил положенец. — Она защищает место, где погибло тело. И чем выше уровень мага, тем выше защита. Будь у меня возможность, я бы всех магов развесил по периметру крепости.

— Эльзу повесь, — предложил я. — Вот уж всем ведьмам ведьма. Её одной хватит.

Услышав имя подруги, Герда выглянула из-за веера.

— Это жестокие слова, господин Соло, — проговорила она.

— Ага, а повесить бедного Рафаэля — обалдеть какая гуманность. Или скормить кумовьям раненного ландскнехта, да? — я толкнул в бок Хадамара.

Капитан не ответил, только нахмурился. Ему не нравилось то, как обошёлся с его бойцом положенец. И Руди тоже не нравилось. Он шёл сбоку от кареты, опустив голову, и пыхтел, как паровоз.

— Этот несчастный, — вздохнул Венинг, видимо, имея в виду Лупоглазого, — необходимая плата за твою жизнь, Соло, так что твой сарказм абсолютно неуместен.

— Какая ещё плата? — хмыкнул я. — Именем Архитектона ты мог даже трупы им не отдавать. Они на Архипку молятся, в жопу ему заглядывают. Пардон за моветон, мадам, — извинился я перед Гердой. — Я вообще не понимаю, как ты додумался этих тварей в свой дом впустить! Им место на пороге в свинарнике, а ты их на газон под розовые кусты. Тебе ландскнехтов не хватало? У Хадамара их четыре сотни. Впрочем, уже триста девяносто девять.

Венинг отвернулся, показывая, что продолжение разговора его не интересует. Он держал жену за руку, сжимая в ладонях её тонкие пальчики. Если он действительно так сильно любит эту непись, как стремиться продемонстрировать, то сдавшись, я совершил очень большую ошибку. Нужно было сыграть на его чувствах, реально взять Герду в заложницы, потребовать карету и свалить из усадьбы куда-нибудь в сторону Вилле-де-пойс, а потом ещё дальше, до реки. Может быть, Гомон до сих пор прячется в камышовых заводях Бримы, ожидая моего возвращения...

Мы проехали мимо театра. Работы по монтажу декораций шли вовсю. Готовилось нечто-то грандиозное. Над фасадом кулис корпели штукатуры, кровельщики перекладывали черепицу. По верху театрона[1] вздымались к облакам чёрно-белые полотнища на длинных железных штоках, а стражники поменяли свои зелёные сюрко на такие же чёрно-белые. Цвета рода герцогов Маранских уходили в прошлое.

Возле Нижних казематов кучер остановил лошадей. Подбежали тюремщики, у каждого на верхней части бригантины была чёрно-белая квадратная отметина.

— С доставкой на дом, — глумливо улыбаясь мне в лицо, съёрничал Венинг. — Можешь идти.

Я вышел из кареты, и когда стажа ухватила меня под руки, сказал как бы между прочим, обращаясь к Герде:

— Мне очень жаль, герцогиня, что между нами ничего не произошло.

Герда покраснела, а Венинг встрепенулся:

— Что именно не произошло? А? Эй, Соло... Оставьте его! Что между вами не произошло?

— Я же сказал: ничего.

— То есть как — ничего? А что должно было произойти? Отвечай!

Ответила Герда:

— Успокойтесь, дорогой, своими криками вы привлекаете лишнее внимание, а своими вопросами — ненужное любопытство. Кучер, следуйте к донжону.

— Но ведь между вами что-то могло произойти, так? — не сдавался Венинг. — Что могло? Что вообще может произойти между владетельной герцогиней, наследницей древнего имени и обширных земель Западных феодов, и безродным подёнщиком, за душой у которого ничего, кроме грязи и вшей? Да ещё к тому же венедом!

Лошади застучали копытами по брусчатке, и этот звук послужил неплохим аккомпанементом визгливым возгласам положенца. Меня разобрал смех: пусть понервничает, пусть поломает голову над тем, что могло произойти между мной и его женой, пока мы были заперты в спальне, и я надеюсь, что однажды он придёт к вопросу: а вдруг действительно что-то произошло?

Тюремщики свели нас с клириком в подвал и закрыли дверь. Со времени моего последнего посещения Нижних казематов, здесь ничего не изменилось: те же давящие своды, полумрак, вонь от немытых тел и гнилая солома на полу. В поисках пристанища, я запнулся о чью-то голову, наступил на вытянутые ноги, прослушал лекцию о своих родственниках и, наконец, пробрался к стене возле зарешёченного окошечка. Окошечко было совсем небольшое и под самым потолком, однако воздух здесь был значительно свежее, видимость лучше, а желающих получить место — пять к одному. Тем не менее, я попытался стать шестым.

— Господа, — обратился я к телам на соломе, — позвольте заслуженному артисту получить долю славы возле окна. Сегодня у меня был трудный спектакль в постановке самого господина Венинга, и, признаться, я очень устал. Поэтому, если вы освободите мне место, я буду вам признателен.

Тела зашевелились. В отблесках дневного света проявился облик бородатой физиономии.

— А не пошёл бы ты нахер вместе со своим господином Венингом?

Вокруг захихикали. Слева поднялась приземистая тень, и хлёсткий удар по почкам заставил меня упасть на колени. А-а-а... Бородатый ухватил меня за кадык и потянул на себя. Я послушно подался вперёд.

— Слышь, мы не любим заслуженных. Понял? Мы сами все заслуженные.

От бородатого воняло мочёй, как будто он только что испражнялся под себя.

— Понял, понял, — послушно закивал я. — Да понял же... Отпусти.

Он отпустил, а я указательным пальцем ткнул ему в глаз. Палец обволокло чем-то липким, бородатый заорал, отпрянул, ударился головой о стену и заткнулся. Не оборачиваясь, я кувыркнулся через плечо вбок, попутно заехав кому-то локтем в живот, и снова кувыркнулся. Приземистый прыгнул на меня пантерой, попытался дотянутся ногой, я снова кувыркнулся. Из темноты выпрыгнул клирик, ухватил приземистого за пояс, повис на нём. Пока они боролись, я вскочил и провёл двойку. Первый удар сломал приземистому нос, второй отправил в нокаут.

Два — ноль.

Я посмотрел на тех, кто только что похохатывал над словами бородача. Никто из них увеличивать счёт не пожелал.

— Уберите одноглазого, — велел я. — И впредь знайте: заслуженных артистов надо уважать.

Пространство возле окна стало полностью моим. Я сгрёб солому в кучу и лёг, клирик притулился рядышком и почти сразу засопел. А я, несмотря на то, что не спал всю ночь, заснуть не мог. Что-то тревожило. Я приподнялся, и, наверное, вовремя, потому что приземистый зашевелился, приходя в себя. Он встал на карачки, тряхнул головой и повернулся лицом к свету, и я узнал его — Гнус.