Ненадолго очнувшись от воспоминаний, я обхватил колени руками крепче и погрузился в горячую воду до подбородка. Челюсть всё ещё побаливала после стычки с Инграмом, но сейчас мне было совсем не до этого. Задержав дыхание, я позволил образам той роковой ночи мелькать перед глазами. Как наяву, я видел, как изо рта Эдмунда вырывались пузырьки воздуха. Он вяло боролся за жизнь: с каждой секундой его движения становились медленнее. Вода заглушала его мычание. Наверное, он пытался кричать, звать на помощь. Я тоже раньше звал – в первое время, когда меня начали закрывать в подвале. Эдмунд всегда слышал меня. Теперь я слышал его. И улыбался.

Я вынырнул из воды. Воздух обжёг лёгкие. Кожа покраснела. Уцелевшие остатки разбитого зеркала на полу запотели. Образы продолжали мелькать в голове.

Закончив с Эдмундом, я оставил его там же, у берега пруда, и вернулся в дом. Медленно, прислушиваясь, я поднялся в комнату дяди. Он крепко спал. Вся прикроватная тумбочка была забита таблетками и сиропами. Похоже, Эдмунд не соврал, когда однажды по телефону сообщил, что его отец сильно болен. Я постоял у кровати дяди, наблюдая, как мирно поднимается и опускается его грудь. Крепкий сон – это роскошь, которую я давно не мог себе позволить. Подойдя к креслу, я вытянул пояс из дорогого атласного халата, осторожно приподнял тяжёлую голову дяди Ричарда, после чего обвил тканью его шею и что было сил потянул. Тут же проснувшись, он вскрикнул и хрипло, почти шёпотом, позвал Эдмунда.

– Он не может тебе помочь, дядя, – чуть ослабив хватку, проговорил я. – Эдмунд плавает.

Дядя вырывался, но годы брали своё. Тело, ослабленное возрастом и болезнью, начало сдавать, он уже не был таким ловким и сильным, как раньше. Видел ли он меня перед кончиной? Надеюсь, что он всё хорошо видел, слышал и осознавал.

– «Маленький барашек по полю скакал», – закрыв глаза, шептал я и затягивал пояс.

Я тянул и тянул до тех пор, пока его тело окончательно не обмякло. Поудобнее взяв концы пояса, я собрал все силы и для перестраховки дёрнул ещё. Когда прошла пара минут, я отпустил его, поднялся и, скинув атласный халат со спинки, сел на кресло. Удивительно, но только тогда я понял, насколько устал. Руки и ноги налились свинцом, но голова была пуста. Я обессиленно прикрыл глаза. Иногда в этом кресле сидел Эдмунд, и они с дядей много о чём говорили. Ах, эта семейная идиллия, в которой мне никогда не было места.

Мысли еле ворочались в голове. Совершив задуманное, теперь я с трудом соображал. Будто в трансе, я сложил из пальцев пистолет и, направив их на тело дяди, проговорил:

– Бам.

Я всегда представлял, что это будет выстрел. Именно так, как он поступал с оленями на охоте. Теперь, будучи взрослым, я понимал, что дробовик – это не только очень шумно, но ещё и грязно. Люминол сдаст меня с потрохами. Он в два счёта выявит все кровавые брызги при расследовании. А я не хотел оставлять следы.

Только сидя в кресле, я осознал, что мои кеды и низ штанин мокрые после пруда. Я даже не обратил на это внимания, когда топил Эдмунда, стоя по лодыжки в воде. Лужи преследовали меня, будто моя тень. Я успел прилично так наследить. Но паника так и не накрыла меня, потому что я и так знал: позже мне предстоит большая уборка.

Я спустил тело дяди с лестницы: сначала со второго этажа на первый – он лежал в неестественной позе, наверняка сломал пару-тройку костей, – затем с первого в подвал. Прежде чем закрыть дверь, я долго стоял на ступеньках, смотрел, как свет из холла выхватывает в темноте искорёженное тело в домашней пижаме. Много лет назад он так же стоял на самом верху, наблюдая за тем, как я, обняв себя, сижу внизу, на холодном полу в одном нижнем белье и слёзно прошу его выпустить меня.

– Ты доволен? – спросил я у Ребёнка.

Спрятавшись за моей спиной, он держал меня за руку.

– Мне не нравится быть здесь, – тихо признался Ребёнок.

– Мне тоже.

Сутки, а может, и больше, дядя пролежал там, пока я создавал для мира иллюзию нормальности, – ирония заключалась в том, что сам я был максимально далёк от неё и, кажется, порой едва осознавал, что творю. Два дня я жил в доме, отвечая на рабочие электронные письма дяди, заказывая доставку еды с его кредитки, даже успел выплатить жалованье Элоизе и предоставить ей долгожданный отпуск – перед этим написать ей большое гневное письмо по поводу её работы, чтобы она ничего не заподозрила. Я достаточно долго готовился к этому, так что знал, с кем надо общаться, чтобы шум не поднялся раньше времени. Но даже несмотря на всю мою подготовку, я чувствовал, как один неверный шаг может разрушить всё. Мне светило пожизненное заключение. Мысли о тюрьме время от времени посещали меня, и тогда я впадал в панику: мерещилось, будто копы уже выламывают тараном двери, а сам я на прицеле у снайперов. К счастью, вскоре паранойя отступала. Я вспомнил про тело Эдмунда лишь под вечер второго дня, хотя большую часть времени отвечал в чатах от его лица.

Спустя ещё день – а может, прошло больше времени, честно говоря, я не всё помнил идеально – я вычистил дом, стёр все свои отпечатки пальцев, избавился от мобильных телефонов и увёз тела в сторону Ред-Лейка, в то самое место, где случилась судьбоносная для меня охота. Закопал их так глубоко, насколько мне хватило сил и времени. Захватив с собой две лопаты, я умудрился сломать одну, пока копал могилы. Халат и пояс дяди я сжёг неподалёку.

Два дня в пути на арендованном на чужое имя автомобиле, сон в паршивом придорожном мотеле, где всю ночь за тонкой стенкой кто-то предавался продажной любви, – и вот ночью я вернулся в общежитие. Через две недели ко мне приехал полицейский, и на вопрос «Когда вы в последний раз навещали своего дядю?» я ответил, что давно не виделся с ним, и вообще я так сильно болел, что около пяти дней провёл в своей комнате с высокой температурой. В таком состоянии мне было не до родственников. На вопрос о двоюродном брате Эдмунде, я ответил, что у него, кажется, были планы уехать в Лас-Вегас.

Полицейские считали, что дядя Ричард и Эдмунд пропали через два-три дня после того, как я вернулся в Вермонт. Именно тогда их знакомые забили тревогу и запросили проверку благополучия[95]. Я в это время уже выздоровел и стабильно ходил на лекции, так что у меня было железное алиби. Расследование шло медленно и в скором времени заглохло без тел и зацепок. Меня рассматривали как подозреваемого, но мотива не нашли. В завещании моего имени не значилось, а в страховке дяди бенефициаром являлась тётя Хелен, проживавшая на ферме в маленьком городе под названием Савидж.

– Тебе понравилось? – спросил Эдмунд, когда я вылез из воды.

Я взглянул на него. Сейчас он был одет точно так же, как в ночь смерти: серые спортивные штаны и белая свободная футболка. Одежда была мокрой и вымазанной в тине. Сидя на полу и положив руку на бортик ванны, он упёрся в неё подбородком, а пальцы свободной руки погрузил в горячую воду.

– Понравилось топить меня?

Я неуверенно кивнул.

– Скажи это вслух, – попросил он.

Зажмурившись, я признался:

– Мне понравилось.

Эдмунд улыбнулся и вытащил пальцы из воды. Глядя на меня снизу вверх, он заявил:

– Обещаю, тебе понравится убивать Инграма.

Я не мог понять, говорит это сейчас Эдмунд или Мефис в моей голове.

Хеллоуинская вечеринка в «Адском треугольнике» началась в девять вечера и к нашему с Мефисом приезду – а приехали мы, кажется, в половину одиннадцатого, – была в разгаре. С моего последнего визита здесь мало что изменилось. Алкоголь лился рекой, парочки зажимались по углам, наглухо заколоченные окна всё так же не пропускали лунный свет и – самое важное – свежий воздух. А вот количество маленьких лампочек заметно увеличилось, и теперь дом вполне мог вызвать припадки у всех вермонтских эпилептиков. На стенах развесили паутину из белой блестящей бумаги, а с люстр свисали дешёвые игрушки в виде маленьких дружелюбных привидений. Из динамиков гремел ремикс какой-то известной старой песни. Музыка звучала так громко, словно организаторы вечеринки решили развлечь не только гостей «Адского треугольника», но и ближайшие кварталы, а также несчастную живность в местном заповеднике. Я не мог понять, почему подобные гулянки так популярны, ведь они все были до боли однотипными. Если бы не хеллоуинская тематика, я бы не заметил разницы между прошлым своим визитом и нынешним.