Вывернувшись из-под его руки, я молча уткнулся взглядом в залитый водой кафельный пол. Там валялись мои мокрые потёртые джинсы, толстовка с эмблемой университета и скомканное нижнее бельё. Дверь в комнату была открыта, а на пороге лежал сброшенный плащ. Похоже, залезал в ванну я в спешке, будто за мной кто-то гнался.

– Невежливо молчать, когда с тобой говорят, маленький ублюдок!

Это уже был не двоюродный брат. Так меня называл только дядя Ричард.

– Прости, – тут же виновато сказал Эдмунд, положив ладонь мне на плечо. – Он иногда прорывается. Ты ведь это понимаешь?

Я стряхнул его руку, взял пробку – тонкая тусклая цепочка тихо звякнула – и вставил в сливное отверстие; ванна начала наполняться почти обжигающей водой.

– Не хочу с тобой говорить, – наконец ответил я и, прикрыв глаза, откинулся спиной на бортик ванны. Напор горячей воды медленно помогал согреться.

– Почему? – грустно спросил Эдмунд. – Разве мы не чудесно ладили?

– Нет, – твёрдо проговорил я, не открывая глаз, словно надеясь, что если не буду видеть Эдмунда, он исчезнет. – Ты издевался надо мной.

– Как это грубо звучит, Марло. Разве это честно? – Судя по голосу, он наклонился ближе. – Ты меня раньше ни в чём не обвинял, а теперь говоришь такие вещи. Я и обидеться могу.

«Тебя не существует. Это лишь моё больное воображение», – твердил я про себя.

– А вот это уже действительно обидно, – начал закипать Эдмунд. – Я такой же реальный, как и ты.

«Тебя не существует».

«Тебя…»

– Заткнись! – взревел Эдмунд.

Я открыл глаза. Он поднялся – теперь его пальто было мокрым, с подола шумно стекала вода, будто он только что вылез из бассейна. Нависнув надо мной, он закричал:

– Маленький ублюдок!

Я закрыл уши руками и зажмурился, но всё равно слышал, как Эдмунд в ярости разносил всё вокруг. Что-то тяжёлое упало сверху. Послышался звон разбитого стекла. Я старался сфокусироваться на дыхании: глубоко вдыхал через нос и медленно выдыхал через рот.

Когда всё затихло, я поднял голову. Тяжело дыша, Эдмунд стоял в дверях ванной и вытирал липкий от пота лоб; мои мокрые вещи он расшвырял по углам, с верхних полок сбил домашнюю аптечку, зубную щётку с пастой, принадлежности для бритья и жидкое мыло. На полу среди осколков лежало треснутое квадратное зеркало.

Горячая вода заполнила ванну наполовину. Мне казалось, что я горю в адском котле. Остановив воду, я устало выдохнул.

– Пусть ты и убил меня, но здесь… – Эдмунд подошёл ближе – осколки под подошвами его ботинок противно хрустнули, и он грубо ткнул пальцем мне в лоб, отчего я слегка поморщился. – Здесь я всё ещё существую. Мы живём в твоём маленьком семейном склепе, Марло. Мы всегда в твоей голове.

Я обнял колени – совсем как в детстве, в подвале, стараясь спрятаться, стать меньше, незаметнее, а он продолжал:

– Ты от нас никуда не денешься!..

– Эдмунд, – тихо позвал я и, когда он замолчал, равнодушно отчеканил: – Ты всё равно мёртв. Хватит драматизировать.

На это Эдмунд ничего не ответил. Он растерянно посмотрел на меня, выругался и, будто плача, закрыл лицо руками. В моём семейном склепе стало слишком многолюдно и шумно.

Мне было восемнадцать, когда поздней ночью посреди осеннего семестра я вернулся в Детройт-Лейкс, город в Миннесоте. Никого из прислуги дома уже не было. Садовник Рикардо обычно приходил два раза в неделю, но в этом месяце он взял отпуск за свой счёт и уехал в Мексику навестить родных. Элоиза, новенькая домработница и по совместительству личный повар дяди, приходила в шесть утра и уходила в семь вечера, так что к моему приезду в доме остались только дядя и двоюродный брат.

За день до поездки я предупредил профессора Кэмпбелла, что очень плохо себя чувствую и не смогу присутствовать на его лекциях. На всякий случай я также связался с деканом факультета, чтобы сообщить о проблемах со здоровьем.

Дядя Ричард был взбешён моим внезапным визитом, но благоразумно отложил разбирательство на утро. Приняв таблетки, он отправился спать. Поднимался по лестнице дядя тяжело и мучительно долго. Я молча смотрел ему вслед, осознавая, что вижу его таким в последний раз.

Оставшись с Эдмундом наедине, я знал, чего ждать. На кухне он предложил выпить – расслабиться после напряжённой учёбы и долгой дороги. Ну конечно.

– На чём ты приехал? – вдруг спросил Эдмунд.

Последнее время мы общались не так часто, но вопрос наводил на определённые подозрения. Неужели он что-то предчувствовал?

– Я прилетел в Миннеаполис сегодня вечером. Из аэропорта доехал на такси.

На самом деле в Берлингтоне я арендовал машину по поддельному удостоверению личности и заплатил наличкой, чтобы меня было сложнее отследить. Припарковался я в двух кварталах от дома.

– Всегда забавляла мысль, что здесь, в Миннесоте, в восемнадцать лет можно голосовать, но покупка алкоголя только с двадцати одного. Не находишь? Разгневанных мамаш ничего не остановит[93].

Я натянуто улыбнулся и сделал маленький глоток виски. Эдмунд смотрел на меня с ухмылкой не отрываясь. Ему только что стукнуло двадцать четыре. Он был в расцвете сил. Лучший пловец штата. Гордость Америки. От девчонок нет отбоя. Друзей и приятелей под сотню. Он всегда привлекал людей вокруг, просто душа компании.

Как же я его ненавидел. Повёлся на красивую картинку, как и остальные.

Он вновь что-то подмешал мне в напиток. Я это понял, когда Эдмунд начал становиться вялым. Пока он не видел, я поменял наши стаканы и теперь наблюдал за тем, как он борется с сонливостью и слабостью. Он слишком поздно осознал, что что-то не так.

– Забавно, да? – с невнятным смешком спросил он, держась за кухонный островок.

– Ага, – кивнул я. – Ты засыпаешь.

– А должен был ты, – промямлил он.

– Знаю.

– Давно ты в курсе? – всё так же неразборчиво спросил он, указав на стакан. – Об этом?

Я не сразу осознал сути вопроса, но отвечать уже не имело смысла.

Эдмунд вырубился прямо в холле, пытаясь дойти до ванной комнаты для гостей, – возможно, там были какие-то лекарства, способные взбодрить. Я следовал за ним, словно хищник за раненой жертвой.

Когда Эдмунд растянулся напротив ванной комнаты, я с трудом поднял его, и мы, пошатываясь, дошли до входной двери. Там я быстро накинул куртку, обулся и, обхватив Эдмунда со спины, потащил его во двор. Он был жутко тяжёлым, и я двигался медленно, понимая, что в любую минуту могу упасть. На свежем воздухе ему стало чуть лучше, и, испугавшись, что он придёт в себя, я запаниковал. Вообразил, как ударю его по голове одним из уродливых садовых гномов, что заполонили весь газон. Ума не приложу, кто решил, что эти мерзкие создания способны украсить лужайку.

– Куда мы? – еле шевеля языком, спросил Эдмунд.

– К пруду, – натужно ответил я, продолжая тащить его.

– Зачем?

– Ты ведь любишь плавать.

Было что-то ироничное в том, что лучший пловец Миннесоты утонет в маленьком искусственном пруду на заднем дворе своего дома; там, где вода чуть выше колена.

– Я не хо… – прошептал он.

– Я тебя и не спрашивал.

Я погрузил Эдмунда по грудь, так чтобы голова и руки были в воде. Мой чёртов двоюродный брат хаотично дёргался, пытаясь выплыть из маленького пруда. Я воочию лицезрел битву разума и снотворного, которое было слишком мощным даже для такого здоровяка.

Я смотрел, как голова Эдмунда всё больше погружается в воду, и тихо напевал колыбельную, которую в детстве пела мне мама. Оглядываясь, я готов поклясться, что не помнил её до того момента. Слова и примитивный мотив сами пришли на ум, стоило только начать.