Дядя больше со мной не разговаривал, но я знал: дома мне достанется. Мало того что я не отдал ему ружьё, так ещё и, не предупредив о волке, направил на него дуло. Возможно, я неделю просижу в подвале. Я готовился к худшему, но ни о чём не жалел. А стоило только посмотреть на обагрённую волчьей кровью руку, как меня охватывали странные чувства.

Мы остановились. Похлопав меня по плечу, Эдмунд начал помогать дяде перетаскивать тяжёлые вещи.

– Всё хорошо, не переживай, – то и дело повторял он, и мне на некоторое время становилось легче.

Я прятал ладонь до самого вечера. Мне хотелось продлить нашу связь с тем волком. Я не мог перестать думать о нём.

Уже темнело, когда мы установили три палатки у озера. Две – поближе к костру и одну – подальше. В той дальней спал я: даже здесь дядя придерживался домашней иерархии. После лёгкого ужина – сэндвичи с беконом и сыром, упаковка вяленого мяса и горячий чай – мы разошлись по своим местам. Никаких охотничьих баек или разговоров по душам, тем более страшилок на ночь дядя не приветствовал. Лишь тихое потрескивание костра было слышно в ночи. Я так устал, что, умывшись – кровь с ладони тоже пришлось смыть, – сразу заснул. Но спал я недолго.

Войдя в палатку посреди ночи, Эдмунд тронул меня за плечо.

– Марло?

Я всегда тревожно спал, поэтому, услышав шелест брезента, тут же подорвался.

– Да? – приподнявшись на локтях, я зевнул и сел в спальном мешке.

– Выпей. – Эдмунд протянул мне небольшую бутылку с водой.

– Что это?

– Витаминный напиток.

Теперь, стоя у озера, уже будучи взрослым, я вспоминал всё это снова.

Моменты из прошлого нахлынули на меня с такой силой, что я чуть было не упал. Ноги отяжелели, тошнота подкатила к горлу, голова налилась свинцом.

Я медленно оглянулся. Эдмунд стоял рядом со мной, спрятав руки в карманах пальто, и смотрел на озёрную гладь. Теперь ему было не шестнадцать, а мне – не десять. Ребёнок, которого он мог обманывать, притворяясь заботливым двоюродным братом и хорошим другом, вырос. Мне уже девятнадцать лет, и я постарался, чтобы Эдмунд навсегда остался двадцатичетырёхлетним.

– Что было в той воде? – спросил я.

Он всё понял. Ещё бы не понять, ведь он был со мной, в моей голове. Эдмунд видел всё то, что вижу и чувствую я. Ему даже не было смысла отнекиваться. Мои воспоминания стали нашими общими.

– Снотворное моего отца, – не глядя на меня, спокойно ответил Эдмунд.

Я молчал.

– Это не тот вопрос, который ты хотел мне задать, – произнёс Эдмунд.

Чуть помедлив, я тихо спросил:

– Что ты делал после того, как я засыпал?

Он повернулся ко мне и улыбнулся, отчего внутри всё скрутило.

– На самом деле ты не хочешь это знать.

– Марло! – окликнул меня Мефис, приветливо размахивая сигаретой.

Он стоял на углу «Под Ресакой» вместе с Ирвином. На его плечи было небрежно накинуто двубортное пальто. В октябрьском холоде Мефис внезапно, явно изменяя привычкам, щеголял без шарфа и перчаток. Он курил, держа сигарету в правой руке, в то время как левую прятал в кармане брюк. Ирвин был и вовсе без верхней одежды: стоял в одной водолазке и тёмных брюках. Его резкие движения говорили о том, что он успел порядком замёрзнуть. При разговоре у Ирвина изо рта шёл пар. Казалось, они только вышли из паба, чтобы устроить перекур и освежиться после духоты помещения.

– Что делаете? – Я нехотя подошёл.

– Да так, гуляем, – улыбнулся Мефис, привычным жестом поправив круглые очки в стальной оправе, и кивнул в сторону главного входа: – Там сегодня слишком многолюдно.

– Ага, – согласился Ирвин, выдыхая табачный дым, и, слегка вздрагивая от холода, проговорил: – Словно все хоккейные команды Вермонта собрались в одном месте. Слишком высокий уровень тестостерона и низкий уровень айкью на один квадратный фут.

– Там оглохнуть можно, – пожаловался Мефис.

– Как назло, мы заказали виски до того, как они вошли и захватили паб.

– Сейчас только шесть вечера, – удивился я. – Рановато для захвата паба.

– Сам ты как? – спросил Мефис, затягиваясь. – На звонки снова не отвечаешь.

– Я был занят.

Последние два дня мне было так паршиво, что я не мог ни есть, ни спать. Сегодня после лекций заставил себя купить сэндвич с курицей в ближайшей забегаловке и через силу съесть его. Как оказалось, теперь мой организм отвергал не только сон, но и еду. Вот уже пару часов я боролся с желанием выблевать всё, что попало в желудок.

Ублюдская память, словно прорвавшаяся дамба, не давала покоя. Мозг то и дело подкидывал очередные фрагменты прошлого. В каждом из них Эдмунд предлагал мне то воду, то сок, то газировку. И каждый раз после этого я засыпал. Просыпался я чаще всего в тёмном сыром подвале, иногда ранним утром на заднем дворе дома дяди, а в ту нашу вылазку на охоту я и вовсе очнулся посреди леса, вдали от места привала. И каждый раз я оказывался всё дальше от дяди Ричарда и Эдмунда. Тогда я считал, что ходил во сне, но сейчас понимаю: Эдмунд всеми силами пытался от меня избавиться. Он надеялся, что я подхвачу в подвале пневмонию или бронхит, закоченею на улице или потеряюсь в Ред-Лейке. Не удивлюсь, если во время охоты он обдумывал, как после снотворного утопит меня в озере или сбросит с горы. Просыпаться всегда было тяжело: тело ломило, голова становилась ватной и вдобавок я совершенно ничего не помнил. Сонный, слабый, трясущийся от холода, я бродил босиком в тонкой пижаме. Как же я радовался, когда Эдмунд встречал меня, пока все в доме спали: отводил меня в ванную, помогал принять душ, почистить зубы, затем накидывал на меня большое махровое полотенце. Эдмунд всё причитал, что я хожу во сне, и однажды точно потеряюсь, и что лучше не рассказывать дяде, ведь это его сильно расстроит. После подобных пробуждений я всегда долго и тяжело болел. В такие дни двоюродный брат был даже заботливее обычного. Знал бы я, что он главная причина всех моих кошмаров и недомоганий…

– Мефис упорно доказывает, – деловито заговорил Ирвин, вырвав меня из пучины мыслей, – что мы все живём в эпоху фальшивого поколения.

– Не преувеличивай, – усмехнулся Мефис. – «Упорно» – слишком громкое слово.

– Я бы сказал, что «упорно» – это ещё недостаточно ёмкое слово для твоего пылкого заявления, – ответил Ирвин и обратился ко мне: – Ты сюда за своим ирландским сидром пришёл?

– Что за фальшивое поколение? – спросил я.

Со дня нашего знакомства я игнорировал все его насмешки в адрес моих вкусовых пристрастий, особенно если дело касалось сидра.

– Мы выдаём себя за тех, кем не являемся, – объяснил Мефис.

– Разве не в этом суть социума? – уточнил я. – Казаться лучше, чем ты есть.

– Надо быть хуже, чем ты есть, – произнёс Мефис.

– В этом нет смысла, – с раздражением выдал я. – Звучит как претенциозное дерьмо.

Ирвин разразился громким приятным смехом.

– Так уж и быть, за это я куплю тебе бутылку первоклассного ирландского сидра. Угощу «Балмерзом», – вдруг сказал он, хлопнув меня по плечу. – Хоть мне он не нравится, но уверен, что тебе зайдёт. Я куплю тебе всё, что ты захочешь, если будешь каждый раз осаждать Мефиса в его попытках создать очередное «новое ви́дение»[90].

– Не сравнивай меня с Карром. Мне ближе Берроуз. Я, в отличие от Карра, готов рычать[91], – возразил Мефис. – А если потребуется, то и нападать.

– С бойскаутским ножом, как и он?

– Могу и голыми руками.

– Это всё ещё не имеет никакого смысла, – вклинился я, чувствуя, что от их разговоров мне становится только хуже.

– Ни в чём на самом деле нет смысла, Марло, – спокойно ответил Мефис. – Мы можем взять любую ситуацию, предмет, понятие и наделить его смыслом. Или, наоборот, сделать вещь бессмысленной.