Я даже растерялся. Последние несколько лет я только и делал, что усердно избегал людей, не стремился заводить приятелей, так что эта встреча определённо выбила меня из колеи.

– Ну так что? – настаивал Мефис. – Я угощаю.

Чёрт меня дёрнул согласиться. Пришлось битый час выслушивать, чем так интересна диалектика Фихте, а закончить всё бурными обсуждениями Майкла Китона в роли Битлджуса, где, цитируя Мефиса, «его экранное время составляло всего семнадцать минут, но что это были за семнадцать минут! Он смог поразить всех». Вишенкой вечера стало то, что мы – без особого энтузиазма с моей стороны – обменялись номерами и Мефис записал меня, несмотря на все протесты и угрозы, как «Мальчик в стиле Эдгара Аллана По».

Я записал его как «НАДОЕДЛИВЫЙ КРЕТИН» и тут же заблокировал.

Профессор Кэмпбелл – маленький седой мужчина, который, как мне казалось, откровенно засматривался на студенток, – однажды на первом курсе посоветовал нам вставать с утра пораньше и на ясную голову составлять список дел на день. Не знаю, почему я вспомнил об этом, но именно сейчас ощутил острую потребность структурировать хаос, в котором жил. Как там говорила Лидия Дитц в «Битлджусе»? «Вся моя жизнь – тёмная комната. Одна. Большая. Тёмная комната». Обязательно нужно произнести это печальным томным голосом. Главное – не рассказывать Мефису, что я пересмотрел «Битлджуса» из-за его нескончаемой болтовни. Забавный, переоценённый, кстати, фильмец. Тим Бёртон однозначно не мой режиссёр.

Этой ночью я вновь не спал: ворочался, пока не осознал, что настал рассвет. С чугунной головой, еле передвигая ногами, я собрался, забыв при этом все конспекты, и явился на лекцию «Экзистенциализм как литературное направление во Франции» только с одной – спасибо и на этом – ручкой. Вместо бумаги пришлось воспользоваться самым доступным средством, которое только можно было придумать, – собственной рукой.

Через пару минут вот такой список я накатал на левой ладони:

1. Не помереть.

2. Перекусить.

3. Выспаться (!)

4. Купить сигареты.

На лекциях профессор Кэмпбелл любил сыпать трюизмами[78] вроде: «Время – бесценно. Используйте его с умом» или «Жизнь быстротечна. Живите здесь и сейчас». Так же часто он проваливался в прошлое и рассказывал с ностальгическим придыханием, как был влюблён в принцессу Диану: «О Диана, Диана, икона стиля, королева наших сердец», о её скандальном выходе в маленьком чёрном платье, который навёл такую шумиху, что все вокруг только об этом и говорили ещё месяца два. Профессор мог минут двадцать, а то и тридцать пересказывать одну и ту же историю, как он впервые увидел принцессу в газете и мир его перевернулся. А потом перевернулся вновь, когда она погибла в Париже. С тех пор он терпеть не мог Францию и Британскую королевскую семью, о чём непременно упоминал, добавляя в лекции едкие комментарии по поводу и без. Мне импонировала эта едкость и веселили вечные напутствия. Профессор Кэмпбелл просто застрял в том периоде, когда принцесса была жива. Казалось, физически он с нами, но душой – у Букингемского дворца, где с восторгом наблюдает из толпы за тем, как принцесса Диана с балкона машет ручкой верноподданным.

Я устроился на последнем ряду, сонно попивая кленовый латте из высокого стакана с эмблемой «Эспрессо Буэно». В университете не запрещалось носить на занятия напитки, правда уточнялось, что никакого алкоголя, но, кажется, многие студенты, как и преподаватели, игнорировали это ограничение.

Мы разбирали творчество Жан-Поля Сартра и должны были к лекции прочитать автобиографическую повесть «Слова», роман «Тошнота» и пьесу «За закрытыми дверями». Я всей душой ненавидел «Тошноту», потому что испытывал всё то, от чего страдал главный герой. Раньше я часто думал: «Что я тут делаю?», «Зачем говорю с этими людьми?» – и чувствовал опустошение и страшную скуку, как это было у Антуана Рокантена. Пугало ли это? В подростковом возрасте скорее тревожило.

Помню один из своих школьных экзаменов – непередаваемый опыт, когда все ученики подглядывают друг за другом, а преподаватель прожигает тебя липким взглядом, пытаясь поймать на списывании. Я поднял голову, огляделся и вдруг словно увидел свой класс впервые. Вид мне этот совсем не понравился. Я смотрел с отвращением на нервных, на грани обморока, людей вокруг, на свой почти заполненный экзаменационный лист и с омерзением понимал, что не хочу здесь находиться. Ни минуты больше. Я скомкал лист, поднялся и молча вышел, оставив всех в полном недоумении.

Я не возвращался на учёбу месяц. Дядя Ричард – старший брат отца и мой опекун, мечтающий скорее умыть руки, – для начала покрыл меня такими нелестными эпитетами, что уши могли свернуться в трубочку, а после отправил к психологу. Мне поставили нервный срыв, с чем я был в корне несогласен.

Сейчас, к девятнадцати годам, меня беспокоили более приземлённые вещи, например слабое отопление в комнате, внезапное утреннее отключение горячей воды из-за прорванной канализации, навязчивое желание Мефиса подружиться – пришлось его разблокировать после того, как он подошёл в кафетерии во время ланча. А ещё беспокоило то, что таблетки, полученные по рецепту, закончились, так что мне не стоило откладывать визит к доктору Симмонсу.

– Жан-Поль Сартр – это не просто человек, это целый век, – тем временем вещал профессор Кэмпбелл, сидя за большим столом. Он откинулся на спинку стула, а ладони, сцепив в замок, удобно уместил на внушительном животе. – Сартр оказал огромное влияние на современников, как и на последующее поколение философов и писателей. Многие думают, что Сартр в первую очередь философ, а вот сам он считал себя именно писателем. И хоть сегодня будем говорить о его произведениях, мы не можем не затронуть Сартра-философа. Без этого никак, они неотделимы…

Я методично обводил чёрной гелевой ручкой на ладони слово «Выспаться».

– Сартр писал: «Абсурдно то, что мы родились, абсурдно то, что мы умрём». Философ говорил, что человек «одинок и покинут», – монотонным голосом продолжал профессор. – Экзистенциалисты в целом считали, что бояться смерти глупо.

Ладонь медленно, но верно окрашивалась в чёрный цвет. Мои пальцы и ногти испачкались, даже запястье было покрыто неровными тёмными мазками. С тех пор как родители погибли – о чём я всегда честно рассказывал, прикрываясь шутками, наблюдая, как собеседники менялись в лице, – я обрёл спокойствие. Сартр был прав. «Ад – это другие». В детстве я полностью зависел от мнения взрослых. Но теперь, когда родителей не было, а дядя не интересовался моей жизнью, – ничем, кроме получения образования, ведь это означало бы, что скоро я начну обеспечивать себя сам и освобожу его от бремени, – я мог вдохнуть полной грудью.

В этой жизни никому до меня не было дела.

– На прошлых лекциях мы обсуждали Ницше и его знаменитое утверждение «Бог умер». Как вы все помните, это было торжество нигилизма. Но вот Ницше к феномену нигилизма был настроен весьма противоречиво.

Мне нужно было всего-то выспаться. Голос профессора приятно убаюкивал.

– Что же по поводу Жан-Поля Сартра, то он был призван во французскую армию и затем взят в плен. В тысяча девятьсот сорок четвёртом году выходит его очерк под названием «Республика молчания» и вызывает много шума. Как вы воспринимаете его заявление: «Мы никогда не были так свободны, как во время немецкой оккупации»? Что он хотел этим сказать?

Я поднял руку с грязной от чернил ладонью. Профессор Кэмпбелл кивнул мне, и я, подражая ему, ответил таким же ровным голосом:

– «Свободу необходимо завоевать и присвоить…»